gvbyv_ycmzu-3796151

— Когда они сказали, что больше не станут платить и нам надо валить по домам, я, блядь, не мог поверить, — Кевин утерся рукавом и сплюнул в консервную банку, полную бычков, — Сперва школы закрылись, все думали: недельку-другую и утрясется. Жена устроила дома детский сад, соседи к нам своих водили, она с ними возилась… готовила на всех, две недели посуды была полная раковина. Я тогда еще по тому делу работал, разбойное в Уотсоне, ломбард грабанули. Приехали мы с дознания, с утра не жравши, с голоду голова кружится, а капитан тут затевает канитель…

— Кев, ты пятый раз одно и то же долдонишь,— изжога карабкалась вверх по пищеводу, как огонь по дереву, — Ты не знаешь, что дальше делать? Так никто не в курсе — добро пожаловать в ебаный клуб! Посмотри, что вокруг делается. У тебя соды нет?

— Решил замутить пирог с мясом? Охуенная идея. Кругом кишки и ливер.

Трупы перестали убирать — слишком опасно было появляться на улицах в светлое время. Госпитали прекратили прием пострадавших: сперва на них нападали банды торчков, из-за морфия и обезболивающих, потом закончились медикаменты и перевязочные средства. Какое-то время мертвецов убирали волонтеры, но потом в них начали стрелять. На улицах появились стаи собак, обгладывающих покойников. Разжиревшие вороны не могли летать.

— У меня изжога. Сраный юморист. — Я разломил сигарету пополам и закурил от свечи, опалив бровь. Парафин капнул мне на пальцы. Я зашипел, скорее по привычке. Ощущение было даже приятным — я все еще был жив.

2-1-1231452

1-1-1974525

В тот день рухнул фондовый рынок, трейдеры приехали на работу с пачками прозака и пакетами шмали в карманах, но самое интересное началось, когда перестали платить фудстемпы и пособия по безработице.

— А мы тогда ездили на вызов в «Чейз», на Уотер, там банкоматы ломали. Сперва все в очередях стояли, по трое суток, деньги снимали. Потом ввели лимит, по пятьсот баков на рыло — и народ просто очумел. Уложили охрану, вскрыли кассы и понесли нал. Мы приехали — а они кувалдой шуруют, только звон стоит. Увидали нас, разворотили дорожку и давай бетонную плитку метать. Потом приехал SWAT в броневиках, залили все газом, повязали самых бойких, но деньги тю-тю. Я за машиной сидел, а когда вставал — затылком как ёбнусь об дверь! Думал, кранты моей глупой черной голове. — Он машинально потянулся к затылку, но на полпути передумал.

— Бараны безмозглые. — окурок подогревал мне указательный палец, — Деньги уже через три дня нихуя не стоили.

Я переночевал в подвале у Кевина. Он с женой и сыном-трехлеткой спали на огромном надувном матрасе, который постоянно сдувался. Просыпаясь, я слышал, как Кевин гремит винтовкой и кряхтит, работая ножным насосом. Насос свистел, как астматик, меня мучала жажда. С улицы доносились привычные звуки — далекие одиночные выстрелы, шорохи енотов, лай. Я ушел до рассвета, когда затихли собачьи стаи.

Отыскав дизельный «гольф» в конце Бей-стрит, я вытащил из него попорченный крысами труп владелицы, из-под днища прыснули мыши. Пришлось одеть на нос виниловую заглушку для плавания, иначе у меня начинались рвотные позывы. Эта крохотная штучка, похожая на маленькое коромысло, лежала у меня в кармане с лета, будто зная, что однажды понадобится. В августе мы ездили на Сухой Ручей прыгать со скал в черную ледяную воду. Солнце, белки среди камней, уши, полные воды. Я смотрел на синий кусочек пластика, пока не почувствовал, как по щекам у меня текут слезы.

Бензин можно было выменять только на консервы или антибиотики, а вот дизель еще попадался в резервуарах бензоколонок. Я таскал его пластиковой канистрой, в которую бросил для веса гайку. К концу каждой ходки меня мутило от дизельной вони.

32-5890912

«Гольф» я загнал в лес две недели назад и забросал ветками. Санта-Круз легко отделался — для черных здесь было слишком дорого. Городам вроде Детройта и Балтимора повезло гораздо меньше: в бедных кварталах начались бунты, пожары и мародерство, а когда прекратилась очистка канализации — дизентерия и холера.

Пока публика победней громила торговые центры, вынося шмотки и телевизоры, мне удалось раздобыть лопату, батарейки и транзистор, таблетки для обеззараживания воды и сухие концентраты. Я вспомнил, как около «Ace Hardware», в старой «Хонде», плакал старик, из рассеченного лба текла кровь, заливая ему глаза. Через разбитые окна выпрыгивали люди в капюшонах, неся топоры и пачки свечей.

Я завернул свои драгоценности в полиэтилен и зарыл неподалеку от автомобиля. Мне надо было ехать в Нью-Йорк, там остались моя бывшая жена и дочка, и со дня, когда пропала телефонная связь, я ничего о них не слышал.

Дело было на семнадцатом шоссе. Четверо мотоциклистов, они увидели у меня на крыше сорокалитровый бак , с которого сползло одеяло. Трое остались позади, один заехал слева и орал мне в окно, держа обрез на сгибе локтя, — Тормози! Тормози, сука!

2-11-6960323Я ударил по газам, крутанув руль налево и влепив мотоцикл в разделитель. Кости его голени неправдоподобно громко затрещали, тело швырнуло через стальную полосу; я переключился на третью и погнал. В заднем стекле были дырки от шрапнели, с крыши на дорогу летел поток дизеля из пробитого бака. Ближний мотоцикл скользнул по маслянистой дорожке на асфальте и лег на бок, водитель выпустил руль, и мотоцикл улетел вперед. Остальные двое затормозили. Уезжая на ревущем «гольфе», я видел в зеркале, как один из них потрогал лужицу на асфальте и поднес руку к лицу. Через пять миль я съехал на боковую дорогу и остановился: бак был прострелен, все топливо выше пробоины вылилось. Дырку я законопатил тряпками и замотал липкой лентой.

Заваленные обломками хайвэи обживала дикая природа – медлительных енотов я раздавил без счета, а от трех убитых скунсов машина воняла, как могила после эксгумации. Олени таращили свои бессмысленные глаза, стоя посреди дороги, и мне приходилось сигналить, чтобы заставить их двигаться. Где-то в Небраске я застрелил оленя, высунувшись в люк на крыше, это был молодой самец. Когда я выскочил из машины, он лежал на боку, мучительно мотая головой. Из отверстия на шее выпрыгивала яркая артериальная кровь, он мелко бил ногами, словно пытаясь убежать. Когда я вернулся из машины с ножом, к лужице крови уже вытянулась муравьиная цепочка. Я отогнал перламутровых мух и подвесил оленя вниз головой. Несколько минут я пытался сообразить, с чего начать. Когда из распоротого живота водопадом потекли внутренности, меня замутило. Я отхлебнул драгоценного виски; потом было уже все равно, как если бы я готовил домашние котлеты. Жареной оленины хватило еще и на следующий день, потом стало жарко и пришлось выкинуть остатки на шоссе.

4h3vujr-_xg-6184322

По радио какие-то бесноватые без умолку провозглашали Апокалипсис. Человек с голосом провинциального фокусника говорил о том, что после снятия блок-постов мексиканцы разграбили Сан-Диего, Калексико и приграничные города помельче. Канада бросила регулярную армию на защиту границ от беженцев. От Флориды в сторону Кубы сотнями отплывали яхты, катера и надувные лодки. Я вспомнил кликушества Фиделя, и меня разобрал смех. Я никак не мог успокоиться, пока не почувствовал, как болят растрескавшиеся от обезвоживания губы.

— Сэр? Простите, сэр? — Я только что вытащил из-под упавшего стеллажа галлон воды в деформированной упаковке, его чудом просмотрели во время грабежа. Крохотная лавочка где-то в Де Мойне, Айова. Молодая женщина смотрела на меня из-за длинной полки, усыпанной кукурузными хлопьями и мышиным дерьмом, — У вас вода… дайте немного?

Черные волосы, слипшиеся от грязи, мешковатый мужской пиджак. Она отводила глаза, и стояла неловко, будто кто-то слишком сильно натянул ей спинные мышцы, как струны у пианино.

— Давайте, что там у вас, — не сводя с нее глаз, я вытащил из-за ремня пистолет, и положил на полку на уровне поясницы. Она протянула мне поверху пустую бутылку из-под «пепси», — Снимите крышку, — сказал я, и она отвинтила колпачок. Я опустил глаза, наливая, и когда поднял их, то увидел порыжевую мушку и синий огонь выхлопа. Я не слышал выстрела, лицо обожгли газы, я упал. На голову мне свалился «кольт», галлон бухнул вниз, вода вылетела из него веером. Вертясь, как червяк, я старался дотянуться до пистолета и достал его, едва не вывихнув себе плечо. Лежа на полу, я увидел в просвете под полками ее босые ноги, черные от грязи, и выстрелил наугад трижды. Она повалилась, как куль, и я стрелял туда, где ее тело закрыло свет, пока затвор не отошел, обнажив ствол. С другой стороны не доносилось ни звука, едко пахло селитрой. Первым делом я спас контейнер с водой.

Когда я посмотрел на ее тело, то понял, что меня настрожило: у нее был живот, опущенный в предродовое положение. Я поскорее отвернулся. Лицо горело от пороха, из отстреленного уха за ворот лилась кровь, густая, как сироп. Потом я сидел в машине, пытаясь унять руки и завести двигатель, а по радио говорили о том, что после двух месяцев блокады в Нью-Йорк пробились корабли из Европы и в разделенном на сектора Бруклине открываются карантины для всех, кто сумел спастись.

5-1-1057338

Машину пришлось оставить — подъезды к Нью-Йорку были запружены брошенными автомобилями. Кое-где с обочин на полотно уже начала наступать сорная трава. Я дошел пешком до Джерси-Сити и нашел там велосипед — пляжный крузер, ядовито-желтый. Он выглядел здесь нелепо, как тележка мороженщика на линии фронта. Голова разваливалась от боли, пластырь, державший клочья ваты на виске, пропотел и отклеивался. С трудом разлепляя коньюнктивитные глаза, я увидел на входе в тоннель Холланд людей в серых костюмах химической защиты около блок-поста. Пулемет за мешками с песком походил на цаплю. Они кричали что-то в маски противогазов, но ветер относил звуки. Я поднял левую руку, а правой достал и положил на асфальт пистолет.

Увидеть жену и дочку получилось лишь через два месяца, когда меня, полного транквилизаторов, выпустили из карантина. Они что-то наперебой кричали на бегу. Я мог только улыбаться и повторять, как заведенный:

— С этой стороны не слышу. Не слышу этой стороной.