Ну вот кто это вообще придумал? С какой стороны ни глянь — одна польза. Что самое главное в природе? Размножение. Как происходит размножение? С помощью секса. Что может быть лучше, чем всемирная оргия? Размножайся направо-налево! Гуляй-ходи, сперматозоид, на радость человеческому генофонду!

Все наши привычки и культурные нормы откуда-то берутся. Почему, если секс чрезвычайно полезен с биологической точки зрения, мы так стесняемся наготы и полового акта? Почему порно — NSFW, «не открывать на работе»? Почему, собственно говоря, нельзя открывать на работе именно порно? Почему бы не усесться всем дружным коллективом офиса вокруг монитора и не обсудить последние похождения Тори Блэк? Почему мы делимся своими фантазиями только с самыми доверенными людьми, да и то не всегда?

Секс со всеми подряд по определению противоречит концепции семейных уз. Семья настолько эффективно организует общество, что почти всегда в том или ином виде защищается религией и моралью. Предполагается, что преемственность поколений, воспитание, защита, благосостояние в обществе и многое другое — все это возможно благодаря семье.

И в этом есть изрядная доля правды. Любому обществу свойствен религиозно-моральный код, в рамках которого можно и нужно себя вести. Семья обычно в этот код входит первым пунктом. Исторически в Европе (особенно на протестантском Севере и, как следствие, в США) нормой считалась традиционная семья из мужчины, женщины и их детей, порицался секс вне брака, отвергалась гомосексуальность, а единственной нежелательной, но неизбежной формой внебрачной связи считалась проституция.

Но опасность Тори Блэк и ее коллег для рабочей обстановки этим не объяснить. Одно дело порицать секс вне брака, другое — порицать все, что с сексом связано, его изображает или подразумевает. Стесняться не только дела, но и слова — а иногда и мысли.

Разница проявляется хотя бы в том, что вплоть до XVIII века семья в защите от грязных мыслей почему-то вообще не нуждалась.

Среди большинства историков популярна так называемая гипотеза подавления. Она гласит: очернение сексуальности началось с появлением в Европе буржуазии, достигло пика в викторианскую эпоху, а в XX веке стало постепенно сходить на нет вплоть до сегодняшнего гейропейского содома.

В Средние века и эпоху Ренессанса отношение к плотским утехам было двояким. С одной стороны, у простых людей, которым приходилось то бороться с голодом, то выживать в чуму, то участвовать в войнах, на фетишизм и БДСМ времени ну совершенно не оставалось. С другой стороны, были аристократы, которые ничего не делали, но генерили, можно сказать, культурный контент. У тех было и время, и желание — и при этом никаких особых комплексов. Поэтому Ренессанс считается временем относительной сексуальной свободы.

У буржуазии Нового времени было все худшее от двух миров: работать ей приходилось почти так же, как крестьянам, но городские искушения манили ее в сторону аристократических изысков, которые отвлекали от труда. В результате, утверждает гипотеза подавления, буржуазная культура породила для защиты собственных интересов буржуазное мировоззрение: работа — хорошо, удовольствие — плохо. Любое удовольствие, включая и секс ради забавы.

Правоверный католик всегда исповедовался в прелюбодеянии. Но только начиная с XVII века от него стали требовать докладов о желаниях, мыслях и снах. При этом детали прелюбодеяния в исповеди стали обсуждаться меньше, как малозначимые. Акцент сместился с дела на мысли. Стыд стал главным способом контроля полового поведения среди городского населения.

По иронии судьбы, чем больше внимания уделялось проблеме сексуальности, тем острее она становилась.

К концу XVIII века секс в Европе стал проникать во все сферы жизни. Внезапно выяснилось, что тяга к плотским удовольствиям угрожает детям, которые в силу своей недоразвитости не понимают опасностей полового влечения и мастурбации. Поэтому обучение стыду стало обязательным компонентом программы воспитания. Раздельные школы для мальчиков и девочек зорко следили за любыми проявлениями половой активности.

С другой стороны, примерно в то же время секс впервые стал рассматриваться как социальное явление. Сегодня мы воспринимаем переписи населения и соцопросы как данность, но триста лет назад статистический подход к обществу был революционно новой идеей. Рождаемость и бесплодие, семьи и внебрачные роды стали переменными в экономических и политических уравнениях. Секс стал вопросом власти.

Французский философ и антрополог Мишель Фуко в знаменитом цикле «История сексуальности», анализируя причины, по которым секс в западном обществе стал порицаться, высказывает следующее предположение. По его версии, викторианская стыдливость — это не подавленный средневековый разврат, а, наоборот, следствие помешательства европейской цивилизации на сексе.

С XVIII века на борьбу с сексуальностью были брошены колоссальные, невиданные силы — в этом Фуко согласен с другими историками. Но до Фуко считалось, что новый буржуазный класс в порыве трудоголизма решил избавиться от похотливых пережитков прошлого.

Фуко в первой части «Истории сексуальности», опубликованной в 1976 году, утверждает, что никаких пережитков прошлого на самом деле не было: вплоть до Нового времени сексуальность просто не являлась для общества определяющим фактором.

Секс считался просто одним из элементов брака, который, в свою очередь, был бытовой необходимостью и фундаментом общества, но никак не способом личностного самоопределения.

В качестве примера «сексуальной» культуры из прошлого обычно приводят древних греков, которые, как известно из перешептываний в средней школе, без задней мысли сношались друг с другом, а также с маленькими мальчиками.

Сношения с мальчиками — это, конечно, ужасно. Но здесь легко упустить важный момент: греки не хватали, капая слюной, мальчиков на улицах и не затаскивали в темные подворотни, чтобы жестоко над ними надругаться. Они не изнывали от приапического жара в поисках очередного анального отверстия. Они не называли друг друга педофилами и геями в зависимости от предпочтений. Они вообще относились ко всему сексуальному гораздо спокойнее, чем мы.

Это видно, например, по языковым различиям. У греков были термины для описания конкретных практик. Но с более общими понятиями было хуже: для обозначения того, что мы называем «соитием» или  «половым актом», греки пользовались размытыми терминами, которые ближе к нашим понятиям «отношения» или «союз». Греки предпочитали все плотские процессы обозначать одним общим словом — aphrodisia. Aphrodisia — что-то вроде «шуры-муры».

Для греков, короче говоря, секс существовал как относительно безобидный и ни к чему не обязывающий набор методов достижения взрослыми мужчинами удовольствия — вроде охоты или еды.

Фуко утверждает, что чем сложнее становился понятийный аппарат сексуальности, тем больше возможностей появлялось для выбора и контроля. Если половой акт с мужчиной, женщиной и мальчиком — это одно и то же, то вопрос, что же из перечисленного «естественно», просто не стоит. Если каждую разновидность обозначать отдельным словом — а это впервые стала делать европейская буржуазия, — то сразу появляется возможность разрешить одно и запретить другое.

Если бы сексуальность в викторианскую эпоху только подавлялась, то нетрадиционного секса должно было бы стать меньше. На самом деле все произошло наоборот. Чем больше о сексе говорили, тем больше становилось его видов и тем большую значимость каждому из них придавали. Раньше секс мог быть только брачным или, упаси господь, внебрачным. Теперь он мог быть, помимо этого, естественным и неестественным.

До XIX века, например, понятие «гомосексуалист» отсутствовало. Существовал акт содомии, который воспринимался как преступление, вроде кражи, только в паховой области. Содомия, кстати, включала любой мерзкий и противоестественный секс, оральный или анальный, не важно с кем.

С XIX века содомия стала считаться не просто преступным действием, а центральным актом, определяющим личность целой категории людей — содомитов. Гомосексуалиста определили, выделили и стали всячески бичевать. Гомосексуалист стал убегать и скрываться, тем самым как бы окончательно принимая свою новую социально-сексуальную роль. В каком-то смысле гомофоб породил гея.

Гомосексуальность теперь диктовала все личные качества гомосексуалиста. Борьба с анальным сексом превратилась в борьбу с его «приверженцами». На примере биографии Алана Тьюринга, получившей недавно новую огласку благодаря фильму «Игра в имитацию», видно, насколько серьезно британские власти подходили к вопросу сексуальной ориентации вплоть до конца XX века.

Чем больше общество знало о сексуальности, утверждает Фуко, тем больше оно ей пользовалось для самоопределения. Сексуальными практиками заинтересовались медицина, психиатрия, закон. Брак стал восприниматься в первую очередь как формализация сексуальных взаимоотношений. Пристальное внимание к вопросам секса привело не к тому, что их стало меньше, а, наоборот, к взрывному развитию этой области. Вместо аскезы мы получили сложную классификацию «нормальных» и «ненормальных» сексуальных практик, породивших десятки маргинальных групп от мазохистов до педофилов.

Категоризация — не обязательно плохо. В бурном развитии сексуального дискурса есть и плюсы: например, современное порицание педофилии — следствие такого развития. Без слова «педофил» педофилию невозможно искоренить. Корни движений за права женщин и ЛГБТ тоже растут из сексуальной категоризации, точнее — из реакции на нее.

Но в категориях легко потеряться. Человек за свою историю придумал их такое количество, что под наслоениями лингвистических нюансов часто пропадает какая-либо связь с реальностью — бессмысленной, бесформенной, безвольной, потому что реальность другой не бывает.

Американский журналист русского происхождения Гари Штейнгарт в колонке для The New York Times недавно делился впечатлениями о недельном погружении в мир российского телевидения.

«Сложно, — пишет Штейнгарт о России, какой она предстает на первых трех каналах государственного ТВ, — найти общество с более противоречивым подходом к сексу. Новый консерватизм во главе с Православной церковью постоянно сталкивается с прогрессивными инициативами советского времени… Сегодня даже в коммерческих фильмах вроде „Идеальной пары“ практически нет откровенного секса, но при этом, когда смотришь по телевизору любой танцевальный номер какого-нибудь концерта, хочется на всякий случай завернуть все тело в презерватив».

Ситуация с сексуальностью в сегодняшнем российском обществе во многом напоминает положение дел в Европе трехсотлетней давности. Секса в СССР не было — и вдруг он появился, как и в Европе при переезде из деревню в город. А вместе с сексом появились геи, трансгендеры, педофилы, садомазохисты, извращенцы и целый бестиарий антинародных элементов, о которых раньше почему-то никто не знал.

Внезапно интерес к половому вопросу обуял социологов, журналистов, политиков и бабушек на скамейках. Детям же стала угрожать смертельная половая опасность. Традиционная семья оказалась на грани вымирания, и люди спохватились: куда же без семьи! С сексуальными напастями государству что-то нужно делать — но вот что именно, мы пока не поняли. Поэтому фильмы у нас уже пуританские, а концерты пока нет.

Успокоится ли когда-нибудь озабоченное человечество? Или придумает еще больше категорий для обозначения остроконечников и тупоконечников правильного секса? Я боюсь делать прогнозы, но мне хочется быть оптимистом. Секс с детьми, пожалуй, стоит контролировать. Но в остальном чужую aphrodisia, на мой взгляд, пора оставить в покое. Консерваторы всего мира считают иначе.