135-1019675

Сегодня Баян Первитинович Ширянов (в миру — Кирилл Воробьев 1964 г. р.) знаменит как автор культовой «пилотажной» андерграунд-трилогии: «Низший пилотаж» – «Срединный пилотаж» – «Верховный пилотаж». Главные герои цикла — московские наркоманы, которые предпочли «винт» скромным развлечениям постсоветского общества. Подход Ширянова к описанию наркотических ударов разительно отличается от методов Булгакова («Опиум») и Агеева («Роман с кокаином»). При этом аллюзии на Берроуза справедливы: после чтения «папы» Ширянов и решил описать собственный 10-летний опыт «иглоукалывания». Невольно напрашивается параллель с Веничкой Ерофеевым: у того мрачное содержание похожим образом уживается с высоким штилем, блистательной формой и энциклопедическим словарным запасом. Итак, легко ли удержать штурвал, «пилотируя» по-ширяновски?

230-2110474

В трех сосенках ширяновских «Пилотажей» действительно легко заблудиться. Повествовательная логика нарушена: каждая из трех частей выступает в качестве самостоятельного сборника новелл. Формально последний «Верховный пилотаж» обрывается на середине: погибает сам автор, он же — один из наркоманов. Ширянов инсценирует собственную смерть от передозировки, провоцируя (а в этом он силен) мощный смысловой разрыв и благородно избавляя читателя от морализаторского эпилога и скучного перечня смертей «винтовой квартиры». Впрочем, ее жители все же гибнут на страницах «Пилотажей», чтобы воскреснуть вновь, — внутренняя хронология новелл перепутана сильнее, чем извилины, унавоженные грязным джеффом.

Семарь-Здрахарь, Навотно Стоечко, Чевеид Снатайко, Шантор Червиц, Клочкед — костяк трилогии. Странные клички совсем не то же самое, что чеховские говорящие фамилии: они никак не соотносятся с характерами — каждая из них возникла в силу какой-то роковой предопределенности. Навотно Стоечко получил свое имя от фразы «на вот настоечку», а Клочкед заработал псевдоним из-за дрогнувшей руки, подписывающей «отмытую терку» (аптекарский бланк на получение 2–3-процентного раствора эфедрина со смытыми данными пациента), — в точности как настоящий Баян Ширянов много лет назад.

329-8423888

Женщины в шовинистическом мире автора имеют более прямолинейные прозвища: Недаеттт, Передоззз, Чумовоззз, Майонеззз (именно с такими «залипшими» окончаниями) — и скучные «человеческие» имена. Значит ли это, что у Ширянова женщина не достойна стать полноценным членом общества вольных (ал)химиков? Вопрос открытый, но факт остается фактом: прекрасный пол на страницах «Пилотажей» к заветным ретордам и секретам винтоварения не подпускают на пушечный выстрел.

Сравнение торчков с алхимиками не случайно: герои Ширянова мечутся в сетях гнозиса как пауки в синей паутине на локте зэка-наркомана. Печальные гении грязной науки, они тратят свои суперспособности на то, чтобы внушить милиционерам мысли об оргии или ментально изнасиловать соседку-школьницу (за подобные эпизоды автору досталось больше всего). Вокруг каждого из них очерчен двойной круг — и если внешнее кольцо легитимизирует их в статусе маргиналов (тусовки наркоманов или касты «опущенных»), то внутренняя граница мистических озарений делает их чужими среди своих. Все они суеверны: кто-то утверждает, что характер раствора зависит от обстоятельств его приготовления (и потому возводит варку винта в целый ритуал с танцами и заклинаниями); другой обличает свою подругу, обвиняя ее в том, что та «ворует приход» — бесконтактно, усилием воли высасывает из организмов бойфрендов заветное зелье.

428-5315361

Тромбы, ампутации, передозировки, инфекции и инъекции грязным «вторяком» — далеко не полный список проблем винтовых тяжелоатлетов Ширянова. Один только Семарь-Здрахарь, подобно старцу Зосиме, пытается благочестиво отойти в мир иной и оказывается задушен грязной подушкой — за то, что в последнюю секунду решает, как говорил Уэлш, выбрать жизнь. После его смерти нарицательные «погоняла» других наркоманов тасуются, и Семарь-Здрахарь тотчас возрождается в собственном убийце. Смерть превращается в кавардак и балаган — особенно отчетливо это показано в одном из самых блистательных эпизодов трилогии, когда два наркомана спорят, кому же больше нужен заветный шприц,  — и в качестве доказательств отрезают собственные части тела, в итоге расчленив себя полностью.

528-9226282

Внезапно приняв эстафету у царевича русской криминальной беллетристики Виктора Доценко, Ширянов вспомнил свое сомнительное прошлое (когда он подрабатывал, пописывая криминальную макулатуру) и преподнес продукт, якобы готовый к столу поклонников канала НТВ. Возвращение оказалось ложным, а книга — ловушкой: под маской безликого бандитского детектива Ширянов представил постмодернистский роман-пародию, который развенчивает и высмеивает структуру народного блатного палпа. Ширянов обильно насытил «Могилу Бешеного» каратистами-телепатами, ментальными сражениями и прочими радостями криминогенно-оккультного «русского поля экспериментов». Мало того, сам Доценко фигурирует в романе как прихвостень издательства «Вагинус» (аллюзия на «Вагриус»): повстречав уголовника по кличке Бешеный, он записывает его приключения, а в финале умирает от его руки.

628-7474667

Но больше всего Доценко расстроился из-за обложки, на которой его голова оказалась аккуратно пристроена к телу красотки с большим бюстом: «Это даже не шарж. Представьте себе, как должны среагировать на нее люди, с которыми я, скажем, когда-то сидел в тюрьме, с которыми я общаюсь, мои близкие? Когда изображено мое лицо с женским телом! Мне уже звонит масса людей, особенно афганцев, которые особенно любят моего героя. Говорят: Виктор Николаевич, ты только дай добро, мы вообще разгромим это издательство!» Вместо этого Доценко «пошел по погонам», вследствие чего книга из магазинов была благополучно изъята. Первым сдался «Библио-Глобус», затем оружие сложили и крупные сети. Сам Ширянов иронично прокомментировал ситуацию: «Убийство литературного героя с именем Виктор Доценко — аллегория того, что писательство ради денег уничтожает творца, „душу писателя“, и реакция живого Виктора Доценко подтверждает этот тезис». Акция Ширянова доказала еще и то, что русские беллетристы настолько погрязли в эксплуатации «литературных негров», что вовсе перестали обращать внимание на релизы «своих» книг (к тому моменту у Доценко готовилась к выходу 19-я часть саги о Бешеном).

Через пару лет после скандала с Доценко Ширянов выпустил свою последнюю на данный момент книгу под псевдонимом «Содом Капустин» — провокационную «Поэму тождества». История молодого заключенного, попавшего в тюрьму, опущенного могущественным Паханом и нареченного Содомом Капустиным, внушает страх и заставляет восхититься безупречным авторским слогом. Впрочем, описание кругов ада камерного «петуха» только фон истории о том, какие внутренние глубины можно найти, опустившись на самое дно своей души. Ширянов со свойственной ему скромностью анонсировал книгу в одном интервью следующим образом: «Пишу роман о пидарасах. Главного героя все ебут в жопу. Ебут, ебут, ебут, ебут… И заебывают… Или заебываются ебать. Вот такая ебукерия. Но на самом деле это вообще не про пидарасов, просто героя в жопу ебут…»

724-1218593

В отличие от авторов классической лагерной прозы: Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Евгении Гинзбург — Ширянова не беспокоят вопросы нравственности и морали с той и другой стороны «решки». Чурается он и детального бытописания, также свойственного авторам, пересказывающим истории «с той стороны». Галлюциногенная тюрьма Капустина, несмотря на боль и смрад, как условное место инициации становится принципиально новой формой бытия. Тюрьма эта цепка и жестока — от ее лап не спасут мистические откровения, когда-то захватившие пленного Леонида Андреева; не дождаться в ней и нарисованного поезда, в который вскочил Герман Гессе в своем «Кратком жизнеописании».

818-6058845

И пока он подбирает ключи, жадные и голодные пенисы сокамерников и «бугров», как один похожие на песчаного червя Шаи-Хулуда, вновь и вновь разрывают плоть Капустина и орошают ее океанами семенной жидкости (она, между прочим, еще и одушевлена).

В своем падении Капустин, как каббалистическое Дитя Бездны, находит спасение: усилием воли он начинает поглощать (буквально — впитывать внутрь себя) сокамерников, авторитетов и паханов, оперов и начальников. Уподобляясь в своей бесконечной трапезе Трималхиону или обжоре Сатурну,  он тем самым дарует пищу ребенку, что зреет у него в животе, — книге злоключений, ставшей его автобиографией. В послесловии Ширянов окончательно мифологизирует свое альтер-эго, придумывает для него биографию, а заодно поясняет причудливость языка и необходимость бурной филологической эякуляции, брызжущей в лицо читателю: семиотические наслоения и расслоения, по словам Ширянова, формируют «голографический текст», обладающий особым ритмом и игрой смыслов.

Магический текст, мудро закамуфлированный от профанного ока обилием словесного перегноя, оказывается предельно сложным для понимания и осмысления, и потому послесловие обладает еще и особым смыслом — саморефлексией. Оно — как нить Ариадны, что выводит пытливого читателя из лабиринтов метатекста мимо заплутавших критиков. Пускай нам не дано понять, чему так радуется ветер, — но хитрый ветер сам даст намек, в который раз ускользнув от хамоватых «погонов». Кто знает? Быть может, крылатый и невидимый глазу Воробьев, как тысячеокий Мабузе или легендарный Лон Чейни, до сих пор злорадно хохочет и сбрасывает маски — Ширянова, Капустина, Киры Моталкиной. Прямо сейчас он ползет по Древу Сефирот; как толстобрюхая бородатая обезьянка он прыгает по божественным эманациям, обвивая вшивой бородой три столпа — Строгости, Милосердия и Нежности. Под мышкой у него папка, дискета или флешка с новой смесью — состоящей из чернил и пикселей, но вызывающей привыкание не хуже… известно чего.

914-3378603