Пока все просвещенные умы сломя голову носятся по этажам ЦДХ, приобщаясь рублем к великим и ужасным Петеру Надашу и Донне Тартт, мы продолжаем изучать менее попсовые разделы отечественного книгоиздания. Сегодня у нас такой улов: новый сборник критики и публицистики современного американского анархиста Боба Блэка, социологическое исследование «антропологии восхищения» на примере Винсента Ван Гога, субъективная история кино от наскальной живописи до Coub, средневековая политическая теология и сборник важнейших манифестов с начала ХХ века и до наших дней.  

Спустя десять лет после первого сборника текстов («Анархизм и другие препятствия для анархии», 2004), издательство «Гилея» подготовило новую порцию публицистических откровений Боба Блэка, известного своей непримиримой позицией в отношении «тухлой левизны, салонного анархизма и фашиствующего феминизма». Американец Блэк причисляет себя к анархистам, но выступает против «анархизма во имя анархии». В статьях, большинство из которых написаны в последние годы, он подробно разбирает недостатки демократической избирательной системы и действующего правосудия и дает подробные тезисы своего видения грядущего безвластного общества. Без дела не сидит.

«Анархизм, правильно понимаемый, не имеет ничего общего с нормами и ценностями общепринятой морали. Мораль для разума является тем же, чем государство для общества: чуждым и отчуждающим ограничением свободы, извращением целей и средств. Анархистами нормы и ценности понимаются — а, значит, чаще применяются — как подходы, рациональные методы, механизмы. Они могут обобщить какую-то житейскую мудрость, извлеченную из социального опыта. Но при этом они же могут оказаться своекорыстным диктатом власти или однажды полезным решением, которое в изменившихся условиях больше не служит ни анархистской, ни какой другой благой цели».

«Опустошитель» собрал под одной обложкой 51 программный манифест — от петиций радикалов до утопических мечтаний: футуризм, дадаизм, сюрреализм, Юлиус Эвола, Казимир Малевич, советский киноавангард, ОБЭРИУ, театр жестокости, преодоление человека, Жорж Батай и Ацефал, Леттристский Интернационал, Паника, второй и третий пол, Жан-Люк Годар, шумовая музыка, Ларс фон Триер, Михаэль Ханеке, Унабомбер, новые маги, Арктогея, Ур-Реализм, Гейдар Джемаль, постгуманизм, Андерс Брейвик и многое другое. Маст хэв, как говорят у нас в Одессе.

«Нам объяснили, что исследовать внешний космос слишком дорого, а внутренний – слишком опасно, нас обещали сделать равными Богу, а превратили в занятое изнурительной и бессмысленной суетой стадо потребителей, поклоняющихся «кумирам на час». Более того, выбросив из нашей жизни все, что не может быть измерено Числом, нас пытаются лишить даже той качественной автономии, что присуща любому свободному животному или ребенку, низведя до уровня элементарных частиц. Тот, кто не хочет мириться с таким положением дел, должен понять одно – возвращаться некуда. Реставрировать Золотой Век невозможно, потому что его никогда не существовало. Двигаться можно только вперед. Вслед за «смертью Бога» должна с неизбежностью наступить «смерть Человека». Переставляя символы прошлого в надежде получить нечто новое, мы обречены бесконечно разыгрывать одну и ту же шахматную партию. Настоящие перемены наступают, когда с доски сбрасываются все фигуры». — Илья Кормильцев, «Манифест постгуманизма», 2005.

Эта книга не является фолиантом из серии ЖЗЛ, Натали Эник использует Винсента Ван Гога как объект для социологического исследования славы — почему, скажем, один художник становится популярным, а другой — нет? Почему одного знают все и следы его влияния можно найти в массовой культуре, а о другом в курсе всего десять человек? Как проистекает процесс популяризации и какие факторы на него влияют? Обо всем этом, собственно, и ведет речь Эник — биография Ван Гога ее интересует лишь как бэкграунд для исследования, другое дело — механизмы и хронология его признания как художника (от смерти в нищете и безвестности до всемирной славы).

«Членовредительство может быть прочитано как осуществление того «тотального акта», который Отто Ранк считает принципом различения между художником и «простым смертным»: отрезанное ухо Ван Гога, находясь в одном ряду с великими актами самопожертвования в западной культуре, вызывает в памяти выколотые глаза Эдипа. Биография вписывается в серию мотивов исключительности, направленных на превращение его творчества не в причину его необычного статуса, а в следствие врожденного предопределения, фатума, свойственного «миру, где поэты, герои и святые вселяют страх в других людей». Сочетая «восторженность» гения и «духовность» святого, фигура Ван Гога отвечает еще и тому двойному требованию преданности «благородному» в искусстве и «избытка духовной воли», которое составляло для Макса Шелера особенность героя. Так что эта жизнь, двойным образом отмеченная трагическим концом мучеников и врожденным несчастьем героев, внушает одному из его многочисленных биографов «благоговейный трепет», который веком ранее показался бы неуместным даже Стендалю, писавшему о Наполеоне как о национальном герое».

535-4322201

В издательстве «Сеанс» вышла новая книга Марии Кувшиновой — субъективная история кино от наскальной живописи до Coub. Предыдущая ее работа — книга о недавно почившем режиссере Алексее Балабанове — вызвала неоднозначные отклики у доморощенных критиков в фейсбуке, бомбило так, что слышно было в Донецке, а нам пришлась по вкусу. В книге «Кино как визуальный код» представлена альтернативная версия мирового кинопроцесса, и на каждой странице добрым словом поминают малоизвестных нашему широкому зрителю имена — Линн Рэмзи, Джонатан Глейзер и многие другие. Рекомендуем всем, кто чист душой, любознателен и неравнодушен к волшебному миру кино.

«Из-за криминального сюжета в 2000-м «Сексуальная тварь» воспринималась как изящное продолжение линии Тарантино, но сегодня понимаешь, насколько этот фильм по ритму отличается от стремительного кинематографа девяностых. Камень катится с горы в бассейн медленно, как в сновидении; тихо проплывает по экрану грабитель в акваланге. В «Рождении» есть крупный план Николь Кидман в оперном театре, который длится почти две минуты, и за это время лицо не очень хорошей актрисы становится порталом в трансцендентное… Сегодня, когда кино оправилось от первого цифрового шока, растерянности перед лицом новых смыслов и технологий, когда включило в себя опыт других визуальных стратегий, впитало и переварило видеоарт, Глейзер возвращается как автор, который в эпоху эстетической смуты оберегал свое искусство как сновидение».

Не успел 2014 год подойти к концу, как первое (русскоязычное) издание «Двух тел короля» стало библиографической редкостью, поэтому было принято решение выпустить дополнительный тираж этой книги. И неспроста — труд немецко-американского ученого Эрнста Канторовича и по сей день остается актуальным для всех медиевистов, увлеченных средневековой политической теологией и историей идей, хоть он и был написан в далеком 1957 году. Это книга умная, вопиюще интересная и знаменитая (что особенно нехарактерно для академического издания) — не какая-нибудь поструктуралистская проза на 800 страниц, а дотошное исследование духа монархии для умниц с первых парт.

«Кажущуюся внутренне противоречивой идею того, что королевская власть стоит одновременно и выше закона, и ниже его, критиковали в недавние времена как «схоластическую и не приложимую к практике»… В конце концов, идея государства, существующего только ради своего собственного блага, была чужда тому времени. Сама вера в божественное Естественное право, противопоставляемое праву позитивному, вера, разделявшаяся всеми мыслителями, делала почти необходимым, чтобы правитель занимал позицию одновременно и выше закона, и ниже его».