На Рождество мы договорились встретиться в Киеве с арт-критиком Т. Т., этнический украинец, на родине не был несколько лет и хотел припасть к алтарю современного искусства, коим в Киеве служит Пинчук Арт Центр, субсидируемый одноименным олигархом-трубником. На дворе стояла, по пермским меркам, жара в минус 2 градуса, к храму Аполлона на Крещатике выстроилась очередь человек в пятьдесят. «Современное искусство», — объяснял мне измятый трансатлантическим перелетом Т., — «в Украине мутировало от элитарности к эгалитарности и некоторой, я бы даже сказал, утилитарности. Раньше журналистов и приходилось заманивать на выставки обещанием фуршета, а теперь каждый приезжий из регионов прет сюда, как лосось на нерест, посмотри вокруг».

Я посмотрела вокруг. В очереди за нами бойкая женщина в фиолетовой болонье восклицала  в мобильный: «На вокзале встретимся, нам тут быстро посмотреть, потанцевать и на поезд. Леся, да у тебя хроническая усталость, ты как дырявое решето, Леся! Помнишь, как тебя в больницу в Черновцах запихали, а ты сбежала в Польшу? Я тут тебе эликсир молодости приготовила. Если тут не успеем, Макар сумки подвезет на вокзал, накормим Христю там картошкой фри в Макдональдсе».

Перед нами томились усталая мать с  мальчиком лет пяти, дитя пошатывалось и грозило осесть на асфальт. Рядом ушел в себя интеллигентно-наркоманского вида парень с косичкой, похожий на молодого поэта Андруховича. Наконец из дверей арт-центра вышла посетительница, оглядела толпу и произнесла: «Надо сказать тем, в конце очереди, чтобы шли домой». Мы с Т. отдали охране фотоаппарат, поклялись не снимать великое телефонами и вступили в зал, отведенный персональной выставке последних работ Дэмиена Херста под названием «Две недели, одно лето».

Когнитивный диссонанс постиг меня на первой же картине, подписанной «Три папуги з гитарою та глечиком». Папуга виделась чем-то вроде фрамуги, которую, как оказалось, я тоже представляю с трудом. После череды нехитрых умозаключений работа оказалась «Тремя попугаями с гитарой и кувшином». Помимо заявленных в названии героев, на картине фигурировала разляпистая деревяшка, бабочки и апельсины. Предыдущие выставки Херста, которые мне довелось посетить, содержали инкрустированный бриллиантами платиновый череп и распиленную акулу в формалине, на этом фоне тропическая флора и фауна воспринималась то ли наебкой, то ли обещанием чего-то особенного. Я предпочла второе.

Следующая табличка гласила: «Червонi птахи з мушлею». С картины открывался восхитительный мир красных птичек в компании ракушки и уже знакомой деревяшки. Пейзаж-натюрморт пыталась оживить сохлая ветка сакуры. На третьей картине, «Цвiтiння з метеликами», я сломалась и зафыркала в пальто Т., потому что метелик виделся мне таджикским дворником, в то время как полотно изображало силуэт синей птицы на фоне той же сакуры, в этот раз напоминавшей сирень.

Экспонат № 4 назывался «Папуга та червонi птахи з метеликами» и отличался осатанелым выражением лица (морды?) красной птицы, которая как будто накурилась гашиша, прочла подшивку The New Times за год и опрокинула на себя шкаф. Сакура в этом варианте оказалась бледненькой и истоптанной. «Тебе нравится?», — сказал один из посетителей с сомнением в голосе. «Интересное исполнение, пойдем, там еще залы есть», — откликнулась его девушка и быстро поволокла юношу к выходу.

Номер пятый звался простенько «Двi папуги» и изображал пару черных воронов, срущихся в красные памперсы. На втором плане маячила сакура, а фон, в отличие от привычного синего, был изумрудным, переходящим в приятный травяной. Срущих пташек я наметила в фавориты из-за колористики и не ошиблась. Следующий холст («Три папуги з кроликом на ножицями») воплощал аллюзию к былым победам самого богатого художника в мире по версии Sunday Times. Кролик, похожий на далматина, проглотившего толстого бульдога, соседствовал с акульими челюстями. Сакуру мастер изволил набросать в виде кружочков.

Седьмая картина, над которой Херст работал, согласно табличке, с 2008 по 2010, изображала — сюрприз! — челюсти акулы и наляпанную с расстояния в три метра сакуру. Из попугая, с которым мы с Т. уже сроднились, хлебала кровь какая-то мерзкая синяя бабочка. Восьмую облюбовал жизнерадостный третьеклассник, огласивший зал криками «мама, шо це, шо це?». «Не трогай только руками», шипела в ответ мать, глядя на печальную красную птиченьку, апельсин и сакуру, имитирующую формой шиповник.

Последние три шедевра содержали: синий фон, кувшин, ножницы, сакуру, перечницу, бабочек. Мы с Т. смотрели друг на друга и корчились. В арабском кафе напротив Т. достал айпад и стал читать рецензии с британских и американских сайтов:

В «Двух попугаях» опорная структура стола была удалена, так что объекты получили возможность просто парить, в изоляции, на сплошном лазурном фоне, намечая зыбкое ощущение пространства, распластываясь, планируя из глубины и перспективы.

 Смелое обхождение художника с краской, акценты яркого цвета и четких форм рождают ощущение момента, творческой насущности.

Разные текстуры, глубина цвета, тактильность и мазки работают на создание соблазнительных образов, соединяющих множество различных эмоциональных качеств, отделяя их от концептуализма более ранних работ Херста.

 Художник создает собственную систему неразделимо сотканных и гибких последовательностей, направленную на сотворение пространства: он не привязан к перспективе, светотеневому контрасту, плоскостям одномерных тонов. Он адресуется к субъекту натюрморта посредством кода выражения, который полностью принадлежит ему.

«Таня», — сказал Т., жалобно глядя в фалафель, — «Ты не знаешь, здесь подают нормальную текилу?».

«Т.», — ответила я. — «Я видела по соседству супермаркет. Наверняка там подают текилу. Даже если нет, Т., я согласна на свекольный самогон».

«Таня», — сказал Т., — «Ты настоящий искусствовед, пойдем же скорее».

В тот вечер мы надрались вусмерть. Херста на кухне я заменила Шадриным и ни разу не жалею.