1-dwid-hellion-4189351

Ты всегда выстраивал мифологию вокруг своих проектов, будь то музыка или визуальное искусство. Почему и зачем?

— Для меня очень важно создавать вселенную, внутри которой существовало бы мое творчество. Это служит для меня источником вдохновения и одновременно позволяет ощущать собственные работы гораздо глубже. В конце концов, все, к чему я стремлюсь, — это делать искусство для самого себя, избегать ограничений и иметь возможность заглянуть за ширму, которая скрывает другой, более увлекательный мир. Творить все, что ты захочешь, и полностью погружаться в это — вот величайшая свобода и величайшая награда.

— То есть свобода заключается в умении делать искусство, которое нацелено на самого творящего?

— По большей части да.

— Когда ты начал работать с Integrity, то тщательно контролировал информацию, которая появлялась о вас в прессе. Это влияние фигуры Сакеви (лидер провокационной японской группы GISM. — Ред.)?

— Сакеви — потрясающий артист. Однако он почти никогда не давал интервью. Мое решение дозировать информацию, выставлять напоказ далеко не все, что касалось группы, было осознанным: так я мог более четко обозначить свой музыкальный ландшафт. Не забывай, что все это происходило задолго до интернета и формата mp3. Наши слова в прессе были единственной дорожкой для других в наш мир.

— В твоих работах прослеживается влияние русской культуры — например, изображение Троцкого. Откуда интерес к нам?

— Работа, о которой ты говоришь, — это знаменитый агитплакат Белой гвардии с демоническим Троцким на фоне Кремля. Я поработал над ним и заменил Троцкого на Чарльза Мэнсона. Мне вообще крайне интересен политический арт, его сила, а Мэнсон создавал отличный контраст.

— В другом интервью ты упомянул такие фильмы, как «Вий» и «Иван Васильевич меняет профессию». Ты интересуешься русской культурой прошлых десятилетий?

— Да, кинематографом в особенности. Когда смотришь эти старые российские фильмы, они переносят тебя в другое измерение. Абсолютно неземные пейзажи. Также мне нравятся семейные фильмы Романовых, особенно тот, где члены царской семьи катаются на роликах. Классические ленты: «Сталкер», «Вий», «Броненосец „Потемкин“», «Дикая охота короля Стаха». Кроме того, я большой поклонник анимации и традиционных русских сказок: Баба-яга и все в этом духе. Все эти работы находятся где-то вне привычного для меня мира — и это еще сильнее подчеркивает их своеобразие. Те же ощущения возникают у меня при просмотре чешских и польских фильмов.

— Ты знаком с работами Жулавски, например «Одержимость» или «На серебряной планете»? Отличный польский режиссер, хотя и менее известный, чем Полански.

— Да, я видел «На серебряной планете». Что касается Полански, он был намного интереснее вне экрана. Темная душа, прожившая красочную жизнь, которая намного увлекательнее его фильмов. Когда Роман был ребенком, отец спас его от концентрационного лагеря: за ними пришел поезд, и он, понимая, что повезут их не на курорт, устроил публичную сцену, называя сына «плохим мальчиком» и крича ему: «Пошел прочь!» Это спасло ему жизнь и стало началом другой интересной истории.

— Кто повлиял на тебя в личностном и творческом плане?

— Первым на ум приходит Фрэнсис Бэкон, причем речь не только о его работах: он был гениален в том, как видел и проживал свою жизнь. Здесь же можно назвать маэстро Бойда Райса, Сакеви, Pushead, Эла Коламбию, Артюра Рембо, Отто Рана, Vordb, Данцига, Слепого Вилли Джонсона, Фридриха Мурнау, Фрица Ланга, Теда Маккивера. Влияние разных личностей — это очень, очень важно, что-то вроде персонального пантеона. Кроме того, меня вдохновляли и вдохновляют ошибки, промахи, упадок и разрушение.

— С самого начала Integrity, равно как и твое визуальное искусство, строилось на почти религиозной концепции Holy Terror. Расскажи про это. Изменилась ли она со временем?

Holy Terror — многоаспектное явление, и описать его не так-то легко. С одной стороны, это арт-движение — использование искусства, письма и музыки для самовыражения и в качестве двигателя социальных изменений. С другой стороны, Holy Terror — это философия, а для кого-то и религиозное течение. Попробую суммировать: это вера в то, что человек больше, чем просто физическая оболочка. Под этим подписались бы представители многих традиционных учений, но мы верим, что человеческая плоть — тюрьма, которая сковывает нас. Изменилась ли эта система убеждений за годы? Нет.

— Можно ли провести параллели (и — если да — планировались ли они изначально) между Holy Terror и Церковью Процесса Последнего Суда и «Семьей» Чарльза Мэнсона, которая, по некоторым свидетельствам, вступала в контакт с Церковью Процесса?

— Да, я бы сказал, что у Holy Terror есть явное сходство и с идеологией Чарльза Мэнсона, и с учением Роберта ДеГримстона (основатель Церкви Процесса. — Ред.). Также у философии французского блэк-метал-подполья, «Черных легионов», есть много общего с Holy Terror. Я верю, что некие силы нашего подсознания позволяют нам «подключиться» к родственным душам. Другими словами, зачастую происходит так, что в голове у незнакомых людей в разных концах мира рождаются одни и те же идеи.

— Вышедший у Integrity в 1996 году EP называется Humanity Is the Devil. Это тоже одна из твоих концепций?

— Человечество — это болезнь, зараженное животное, которому знакомо лишь разрушение. Большинство людей растворены в собственном эго. Люди знают, что заражены, и принимают решение, зачастую неосознанное, уничтожать все вокруг и самих себя.

— Когда и как ты заинтересовался оккультизмом?

— «Оккульт» значит «скрытое знание», так что в известном смысле меня всегда привлекала эта сторона вещей. Интерес к оккультному в общепринятом понимании этого слова во мне пробудили хорроры, выходившие в начале 70-х. Когда я был ребенком, фильмы ужасов стали моим убежищем. Классические хоррор-работы студий Universal, Hammer, Amicus. Правда, я никогда не был фанатом расчлененки. Это совсем не то, что я ищу в фильме ужасов, и, по-моему, интрига фильма и сюжет страдают, когда их заменяют реками крови. Это, конечно, важная тема кино, но меня она совсем не интересует. Не то чтобы я был ханжой и не мог переносить натуралистичных сцен на экране. Я просто думаю, что это вроде картин Джексона Поллока — форма без смысла и содержания.

— Как ты оцениваешь роль гендера в искусстве?

— Я не рассматриваю искусство сквозь призму гендера. Тут главное не гендер, а мысль, содержание и настроение. И конечно же, художественная техника. Гендер не имеет никакого отношения к искусству. Разумеется, я могу говорить только за самого себя, но, когда я смотрю на произведение искусства, я вообще не мыслю такими категориями. — Гендер — это то, что имеет значение в романтических отношениях, а во всех остальных ситуациях я не вижу разницы, кроме случаев, когда произведение специально создается с каким-либо гендерным посылом, а мне такие примеры не особенно интересны.

Действительно, в списке, о котором мы говорили выше, нет женщин, но это не потому, что я специально и осознанно пытался не пустить их в этот список. На меня повлияло множество творцов женского пола. Выбирая людей для своего списка, я руководствовался личными причинами, и тут гендерная идентичность, действительно, могла сыграть свою роль. Но я могу назвать, к примеру, Салли Манн — я считаю, она на меня повлияла, равно как и Рэкел Уэлч.

— Поговорим о сайд-проектах, которых за годы твоей карьеры было множество. Сбавив обороты с Integrity, ты перенаправил энергию на Vermapyre

— Да, сейчас Vermapyre — мой основной проект. Он во многом построен на атмосфере классических фильмов ужасов. Для него я конструирую собственные инструменты и пытаюсь через звук и визуальное оформление воссоздать ощущения от фильмов 20-х годов. В моем случае процесс создания музыки начинается скорее с визуальной части, а не со звуковой. Я начинаю с изображения и настроения и выстраиваю песню так, чтобы она рассказывала историю, передавала ощущения, хотя бы на минуту приоткрывала завесу другого мира. Это относится ко всему, что я делаю, от музыки до дизайна.

— Как вообще возник интерес к сигарбокс-гитарам?

— Как-то раз во время тура Integrity мы играли в Варшаве, и оказалось, что промоутер работает с местным Hard Rock Cafe, куда он нас и пригласил поужинать. Элементом антуража была гитара ручной работы, принадлежавшая Бо Диддли. Я ел и думал о ее звучании и о том, как ее можно было бы использовать в непривычном для мейнстримовой аудитории ключе. Так я решил делать собственные гитары, которые звучали бы под стать своему виду: брутально и неприлизанно. Неидеальность — вот чем сильны эти инструменты. Когда я понял, что их можно будет использовать в таком, на первый взгляд, не подходящем для них стиле, как блэк-метал, то стал экспериментировать с ними. Никогда специально не подсчитывал, сколько сигарбоксов я построил, но, думаю, больше сотни. Как-то раз я сделал 21 гитару за выходные — все для занятия в классе моей восьмилетней дочери. Ну и, конечно же, я сконструировал много гитар для своих друзей. Я делаю новую для каждой записи, передаривая старые: такой подход заставляет меня каждый раз создавать гитару с ее собственным звуком и атмосферой.

— Есть творческие люди, которые верны одному проекту или направлению, а есть те, кто открывает для себя много путей и замыслов, вроде тебя. Что ты думаешь по поводу такой разницы в подходах?

— Легендарный блюзмен Роберт Джонсон продал свою душу на перекрестке в 1936 году. Это стало началом тяжелой музыки.

Меня не волнует, как мир будет воспринимать меня, я не пытаюсь спланировать его реакцию, и мне не важно мнение окружающих. Для меня главное — то, что интересно мне самому. Так что если кого-то удивляет, что люди вдохновляются «странными вещами», то удивляющимся определенно стоит пересмотреть свои взгляды на мир Если говорить о целях, я предпочел бы, чтобы меня воспринимали как человека, который не стремится завоевать славу и любовь общественности, а осознанно движется в противоположном направлении. Нет ничего важнее того, что интересно мне самому. Больше всего в искусстве меня привлекает правдивость истории, возможность запечатлеть момент, пережить его и поделиться им. А вот уже интерпретация другими людьми порой все портит.

— Ты возвращаешься к тому, что делал несколькими годами ранее, или полностью погружен в то, что интересует тебя в данный момент?

— Иногда я переслушиваю свои старые записи, и это логично, я же создавал их для себя. Но будущий материал интересует меня сильнее, чем уже существующий. Люблю не все свои прошлые работы. Возвращение к ним бывает болезненным, навевает неприятные воспоминания. Это что-то вроде персонального экзорцизма.

— Возможно ли, на твой взгляд, относиться с любовью ко всему своему творчеству и обязательна ли для творческого человека привычка к самокритике?

— Не думаю, что возможно. Я, например, записал сотни песен, и думать, что все они хороши, — это все равно что считать отличным каждый обед или каждое свидание. Жизнь непостоянна, а если что-то слишком постоянно, стоит насторожиться, потому что это неестественно. Мне много раз предлагали изменить мою музыку, стать ближе к мейнстриму и получать бонусы, и каждый раз я отказывался. Это не делает меня особенным, возможно это даже в некоторой степени глупо, но я не хочу ничего менять.

Мне все равно, приносит ли творчество признание или нет. Такой подход сделал меня парией музыкального мира. Кто-то его разделяет, но большинство считает недостатком и пытается искоренить, как и все непонятное. А я просто продолжаю творить. Из всей моей аудитории я обращаюсь только к одному человеку, и этот человек — я сам. Кому еще служить, как не себе самому?