С критикой капитализма не все в порядке. Ведь если критикуемый объект процветает, в чем смысл критики? В том, чтобы Томас Пикетти стриг купоны с миллионных тиражей своего «Капитала в XXI веке»? Или чтобы миллионы читателей восхитились проделанным анализом, поставили книгу на полку и пошли выполнять свою обычную работу?

Профессиональный критик капитализма Жижек неустанно твердит, что нам легче представить падение метеорита на Землю, чем малейшее изменение в действующей экономической системе, но что это означает? То, что Жижек намерен внести вклад в это изменение? Нет, потому что еще чаще он повторяет, что терпеть не может политических активистов и что его единственная задача — разработка критической теории. Тогда, быть может, он призывает нас к перманентной революции? Возможно, но зрители The Pervert’s Guide to Ideology по всему миру, выйдя из кинотеатров, не ринулись хотя бы получить партбилет. Вообще-то, это чудовищный разрыв между декларируемой целью (свержение капитализма) и достигаемым эффектом (кассовый фильм). Тогда, может, Жижек имеет в виду, что даже малейшие изменения недопустимы, потому что ему вполне комфортно при капитализме, позволяющем до посинения упражняться в киноведении?

Можно, конечно, зачем-то верить в Жижека как визионера грядущих Новых Левых, только вот сами левые — от студентов Сорбонны, издававших левый журнал «Тиккун», до собственно мятежников — относятся к любителю синтезировать Гегеля с советскими анекдотами скорее с презрением. Как там, следят за колонками модного философа в ФАРК и «Сендеро Луминосо»? Может, разбирают его интерпретацию Лакана в перерыве между вооруженными столкновениями с силовиками? Говорят, Пабло Иглесиас, лидер подающей надежды испанской партии «Подемос», вышедшей из Occupy-движений начала 10-х годов, читал Жижека, но хорошо известно скептическое отношение самого Жижека к инициативам Occupy. Если Жижек и впрямь ангажированный марксист и приветствует проход новых испанских левых в Европарламент, почему он, например, не лезет вон из кожи, убеждая учредить «Интернационал отсталой Европы», в который вошли бы «Подемос», греческая СИРИЗА, португальская «Антикапиталистическая», итальянская «Левые Экология Свобода», объединив усилия против Берлина? Ах да, потому что, «когда люди спрашивали меня на Уолл-стрит: „Что нам делать?“ — я несколько растерялся. Ведь, черт возьми, откуда мне знать?» Меньше политики, больше теории, and so on, and so on

1-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b0-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b8-3650647

Это утверждение сегодня больше похоже на расхожий штамп, популярный у так называемых людей здравого смысла. В пределе оно означает, что философы, как главные делегаты мысли, никогда не правят, не устанавливают законов в «реальной» жизни за пределами своей башни из слоновой кости. Применительно же к гуманитарной мысли эта максима утверждает следующее: критическая теория накрылась медным тазом, а все притязания ее глашатаев оказались пустопорожней трескотней. Беззубые страшилки об одномерном человеке, качающемся на волнах неона и кетчупа в обществе потребления, сегодня производят эмансипирующий эффект разве что в стенах библиотеки.

Как заметил социолог Люк Болтански, в конце XX века капитализм разбил критику на двух фронтах. Избалованных детей 68-го он проглотил не поперхнувшись, подарив им либерализацию, сексуальное освобождение, автономию в личной и профессиональной жизни и вообще все, о чем мечтали богемные европейские маоисты. У более серьезной социальной критики, некогда исходившей от профсоюзов, выбили почву из-под ног: старая марксистская риторика (аналитика социальных классов и эксплуатации) не позволила отследить трансформации капитализма, создающие новые формы несправедливости. Уже недостаточно закатить забастовку с требованием увеличения бюджетных расходов, потому что у вашего правительства, наверняка, руки связаны какой-нибудь секретной международной либертарианской лабудой вроде «Соглашения по торговле услугами» (TISA), а о том, в какой степени она угнетает наемную силу, известно только жирным котам из Давоса. Лоббисты TISA «добиваются дерегуляции глобальных финансовых рынков услуг и увеличения трансграничного потока данных, который гарантировал бы неограниченный обмен личной и финансовой информацией между транснациональными корпорациями», а вы тут с какой-то своей «надстройкой» двухвековой давности лезете.

2-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b0-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b8-9104008

Социологи из департамента европейской социологии Национального центра научных исследований Франции жалуются, что правительству и серьезным французским СМИ, вроде Le Monde и Liberation, плевать на социальную критику, а самим французам — на ширящееся социальное неравенство. И это нация с девизом «Свобода, равенство, братство» — что уж тогда об остальных говорить.

Приевшийся тезис о «конце истории» по крайней мере в отношении критической теории оказался верен. Связь «мира, в котором мыслят» с «тем, в котором живут» призрачна. В первом Пикетти доказывает, что свободный рынок делает богатых богаче, а бедных — беднее; во втором Обама, хохоча, подписывает TISA и тысячи китайцев горбятся за гроши на заводе, собирая ваш шестой айфон. Мало-мальское влияние мысли на жизнь сегодня — это беспечная утопия. Легче представить, что человечество вымирает от падения метеорита, чем Жижека, кидающегося на баррикады или хотя бы укрывающего у себя дома от арестов активистов Occupy Wall Street. Однако такой ход вещей скорее патология, чем норма. Сколько бы мы ни констатировали нищету критики и ничтожную роль коллективного интеллектуала в обществе (и, соответственно, растущую репутацию пресловутого «экспертного мнения»), очевидно, что само существование двух сепаратных миров не может быть нормой. Даже на интуитивном уровне «нормальным» представляется обратный порядок вещей: бесконечная взаимообусловленность сферы интеллектуального производства и, если угодно, политической повседневности (если об этом хаосе вообще допустимо говорить в терминах нормативности). И порой мысль обращается с жизнью самым насильственным образом — как в случае гомогенности «Фракции Красной Армии» и Франкфуртской школы.

«Фракция Красной Армии» (нем. Rote Armee Fraktion — RAF) — это немецкая леворадикальная группировка, существовавшая с 14 мая 1970 года по 20 апреля 1998 года. Первое поколение решило провести денацификацию ФРГ на свой манер, дать отпор американскому империализму и морально поддержать Хо Ши Мина. К 1978 году большая часть основного состава, включая лидеров, лежала в земле. Это не помешало группировке подрывать базы НАТО до середины 90-х. Краткое резюме: 34 жертвы, десятки покушений, ограблений банков и взрывов, косвенная связь с резней на мюнхенской Олимпиаде-72, угон товарищами-палестинцами самолета «Люфтганзы» с 86 пассажирами, 27 погибших рафовцев, создание в ФРГ первого антитеррористического подразделения GSG 9. В последние годы на свободу вышли несколько представителей третьего поколения, никогда не знавших первого, на которое они теперь могут посмотреть на выставке «RAF — террористическое насилие» в берлинском Немецком историческом музее.

Франкфуртская школа — это объединение философов, социологов и политологов, чей общий труд на протяжении XX века был синонимом Kritische Theorie. Многие связаны с Институтом социальных исследований во Франкфурте-на-Майне. Как и RAF, делится на три поколения, но, в отличие от боевиков, интеллектуалам удалось держать оборону значительно дольше. Точкой отсчета можно назвать работу Макса Хоркхаймера «Традиционная и критическая теория» 1937 года. Наиболее известные представители — Теодор Адорно, Герберт Маркузе, Эрих Фромм, Юрген Хабермас. Франкфуртцы прослыли «неомарксистами», хотя порой непонятно, осталось ли в их работах хоть что-то от Маркса после дикого синтеза с Гегелем, Ницше и Фрейдом. Не сильно согрешу против истины, если скажу, что критическая теория во всем своем многообразии — это теория освобождения человека в отчужденном обществе, равно как и освобождения всех областей человеческого знания от тисков позитивистского (то есть антикритического) взгляда, заключающего все в эмпирические и естественнонаучные термины и тем самым препятствующего реализации человеческих возможностей. Как писал великий апологет метода «Nein!» Адорно, «познание, жаждущее истины, хочет утопии. Утопия, сознание возможности, держится за конкретное как неискаженное. Это возможность, она никогда не превратится в непосредственно действительное, не займет место утопии; поэтому внутри существующего неискаженное представляется абстрактным. От несуществующего приходят краски, которые не стираются. Несуществующему служит мышление, сфера наличного бытия, которое, как всегда отрицательное, стремится к несуществующему. Только самая дальняя даль могла бы стать близкой. Философия — это призма, улавливающая ее краски». Какой уж тут позитивизм?

3-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b0-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b8-1585149

Это были студенты-заочники. 20-летний гопник Андреас Баадер, сбежавший из дома в Западный Берлин от воинской повинности, первым делом познакомился с художницей Эллинор Мишель, поклонницей неомарксистских идей Герберта Маркузе. Дома у любовницы, где богема критиковала общество изобилия, Баадер встретил пра(пра+1)внучку… Гегеля — студентку-активистку Гудрун Энсслин. Баадер и Энсслин — это Бонни и Клайд ФРГ. В интернете можно найти генеалогию Гегеля, но только в обратную сторону — вплоть до 1550 года, так что сложно сказать, действительно ли состояла Энсслин в прямом родстве с главным вдохновителем Франкфуртской школы. По всей видимости, впервые о почтенном предке обмолвился ее отец Хельмут Энсслин, протестантский пастор и сторонник диалектической теологии Карла Барта (это еще не теология освобождения, но уже близко). Показательно, что после того, как Гудрун со товарищи прошла подготовку в военном лагере Народного фронта за освобождение Палестины, организовала несколько терактов и ограблений банков на родине, старик защищал в прессе дочь и студенческое протестное движение.

Что касается Ульрики Майнхоф, не важно даже, что в юности она изучала философию и социологию. Одни статьи делают ее большим приверженцем критической теории, чем некоторых участников Франкфуртской школы их килограммовые бумажные кирпичи. Да и что такое работа классика немецкой социологии Макса Хоркхаймера во франкфуртском Институте социальных исследований по сравнению с поступком Майнхоф, которая похитила из-под конвоя Баадера из берлинского Института социальных вопросов?

4-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b0-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b8-6676471

RAF и Kritische Theorie — это два крыла, на которых критик влетает в свои владения. Одно без другого немыслимо. Если вы запрещаете первое, вы всего-навсего низводите второе до пустой болтовни, «демократической коммуникации» критика-вырожденца Хабермаса, для которого даже невинный лидер немецкого протестного студенчества Руди Дучке был «левым фашистом».

Когда времена были пожарче и США еще не унаследовали звание «фашистской державы номер один», сами франкфуртцы являлись вполне себе «бесславными ублюдками» — по крайней мере на бумаге. Маркузе вместе с политологами Францем Нейманом и Отто Киркхаймером все 40-е строчили для УСС США (предтеча ЦРУ) доклады, в которых указывали, что союзники обязаны немедленно оккупировать Германию и отправить нацистов под трибунал. Как вспоминал один разведчик, работавший совместно с франкфуртцами, «будто левогегельянский Мировой Дух ненадолго снизошел на европейский департамент Управления стратегических служб США». Еврей Киркхаймер просил сослать лидеров НСДАП в их же концентрационные лагеря. Люстрации следовало применить ко всему крупному бизнесу, сотрудничавшему с Третьим рейхом. Это официальная рекомендация представителей Франкфуртской школы — так почему же вам претит убийство избежавшего люстраций экс-унтерштурмфюрера СС, президента Союза работодателей ФРГ Ганса Шляйера, совершенное RAF в ответ на якобы коллективное «самоубийство» в тюрьме лидеров группировки, совершенное 18 октября 1977 года?

Если вы призываете, как Адорно, отрицать нечеловеческое, выходя тем самым к человеческому; критически разоблачать формы неправильной жизни, открывая возможности правильной; если, еще нагляднее, как Маркузе, вы предлагаете «сопротивление в конкретных ситуациях, бойкот, неучастие на уровне местных сообществ или даже малых групп» как меры против регрессивных и репрессивных общественных движений; если вы пишете, что применять этические нормы там, «где угнетаемые восстают против угнетателей, неимущие против имущих, — значит способствовать реальному насилию, ослабляя протест против него»; если вы действительно считаете, что насилие, творимое угнетаемыми над угнетателями, не зачинает новую цепь насилия, но, напротив, разрывает существующую, — то вы обязаны признать «Фракцию Красной Армии» если не последователями Франкфуртской школы, то как минимум одним из легитимных переводов критической теории в жизнь. Вы не можете сначала писать об ужасах отчуждения и капитала, а потом, взглянув на историю RAF, пойти на попятную: «О, ну мы не имели в виду ничего такого, мы хотели сидеть и просто… ну… критиковать».

5-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b0-d0bad180d0b8d182d0b8d0bad0b8-9006170

Поэтому, когда я встречаю поклонников акторно-сетевой теории, я спрашиваю: окей, Латур — превосходный стилист, все, что он пишет, действительно крайне занимательно, но что вы собрались делать Латуром? Какой потенциал действия вы можете приписать его социологии? Можно представить студента, решившегося саботировать ход вещей с «Обществом спектакля» Дебора или «Негативной диалектикой» Адорно под мышкой, — а на что способен завзятый латурианец? Латур восстает против социальной критики как таковой, полагая, что сами пресуппозиции критики нерелевантны современности. Это не делает его ни симпатизантом неолиберализма, ни нейтральным к артикулируемым критикой проблемам, — но все же делает его позицию радикально другой, не похожей ни на что из арсенала гуманитарного знания XX века. Может ли родиться некоторая фракция «Акторно-Сетевой Армии», чья идеология гомеоморфна взглядам Латура? Если может, какого рода активизмом она занялась бы? У меня нет ответа на все эти вопросы, но одно я знаю наверняка: Ульрика Майнхоф первая бы высмеяла тезис, что в XXI веке борьба на городских улицах потеряла смысл. Нет никаких оснований утверждать, что история герильи заключена в 60 – 80-х, после чего движение пережило стремительный закат, и феномен ситуационистского интернационала, RAF, «Красных бригад» и «Прямого действия» — атрибут безвозвратно ушедшего прошлого. Вполне возможно, наоборот, это были первые лучи, лишь рассвет борьбы ангажированных интеллектуалов с властью и публичными институтами — и скоро мы будем свидетелями ее продолжения.