Российский филолог Владимир Пропп в монументальном труде «Исторические корни волшебной сказки» доказывает, что в фольклоре содержатся важнейшие для культуры коды, благодаря которым о человеке той или иной эпохи можно сказать больше, чем по иным артефактам, оставленным цивилизацией. Любое развитие сюжета и его окончательный вариант проходят жесточайший фильтр преобразования, мотив и символ кристаллизуются, отражая подлинную картину страхов, надежд и желаний человека своего времени. В этом смысле книга Успенского подводит своеобразный итог советской цивилизации.

Значительную часть в сборнике занимают традиционные фольклорные истории. Ожившие мертвецы и нечисть, как и в обычных сказках, помогают героям-детям пройти инициацию, получить сакральное знание о смерти и ином, нечеловеческом мире. С этим знанием они вступают в непростую взрослую жизнь.

fun-1-7858706

В одну школу поступил новенький. Когда всех школьников отпустили домой, он после уроков остался. Техничка говорит ему: «Иди домой, а то тут ходят красные зубы!» Мальчик говорит: «Я посмотрю школу и пойду». Он походил по школе, зашёл в один кабинет и уснул. Когда пробило двенадцать, в кабинете появились красные зубы. Они бросились на мальчика и съели его. Утром ребята пришли в класс и увидели человеческие кости. Вызвали милицию. У всех стали проверять зубы — ни у кого таких зубов нет. Решили проверить у директора. У него оказались красные зубы.

Еще интереснее та часть книги, где представлены типично городские страшилки, порожденные индустриальной культурой. Они преобразуют традиционные мотивы, и по выражению автора, иррациональны. В предисловии Успенский пишет, что не понимает, откуда взялись зеленые пистолеты и красные пятна, и оттого они действительно пугают.

В таких историях часто фигурируют родители, их вечная занятость обрастает ореолом таинственности: мать скрывается за синим пятном в стене, а отец, как герой классической скример-пугалки, стучит копытом под столом.

fun-2-5674224

Жила-была девочка, папа, мама и бабушка. Мама ходила в длинной юбке, а папа никогда не смеялся. Дочка спрашивает у бабушки: «Бабушка, почему мама ходит в длинной юбке?» «А ты, когда сядешь за стол, подними ей юбку, и увидишь». «Бабушка, а почему папа никогда не смеется?» «А ты, когда он будет читать газету, пощекочи ему пятки, и увидишь.» Дочка так и сделала. Залезла под стол и подняла маме юбку, и увидела красные копыта. Пощекотала папе пятку, он засмеялся и она увидела красные клыки. Ночью она выглянула на улицу и увидела, что мать топчет копытами бабушку, а отец ест ее. Утром мать спрашивает: «Ты видела, что мы делали ночью?» Дочка сказала: «Да». Тогда ночью они сделали то же самое с дочерью, что и с бабушкой.

Советские дети не проходят настоящей инициации в реальной жизни: хотя пионерская организация по своей сакральной идее и должна была превращать их в молодых коммунистов, этого не происходит. Дело в том, что мир взрослых совсем не такой, каким рисует его официальная идеология. Из-за этого явного диссонанса ближайшие родственники на поверку оказываются нечистью: родная мать ходит в синее пятно, как на работу, чтобы сосать там кровь, а отец работает на производстве, которое оказывается гигантской мясорубкой, превращающей малышню в фарш для пирожков. Вызывают тревогу и средства массовой информации, которые непрерывно сообщают только о том, что гроб на колесиках уже близко и страшный конец неминуем.

Мир взрослых — хмурый, чужой, тревожный. Жизнь в Советском Союзе обязывает их к постоянной занятости и решению бытовых проблем. В этот мир детей пускают нехотя, им не говорят всей правды, и оттого крупицы реальности обрастают сотней пугающих образов. По сути образы эти сводятся к одному — во взрослом мире нет ничего, кроме урбанистической смерти. Многие детские страшилки построены на системе запретов, нарушение которых оборачивается картинами ада.

fun-3-4665126

Послала мать дочь за туфлями и наказала не покупать черные. Девочка пошла на рынок и купила черные, потому, что черные были красивее, чем другие. Она пошла домой в новых туфлях. Вдруг у нее заболела нога, она села отдохнуть и пошла дальше. У нее сильно болела нога. Она дошла до дома еле живая, мама сняла с нее колготы и туфли, а у девочки была нога вся гнилая, одна кость.

В своей знаменитой работе, посвященной НЛО, Карл Густав Юнг объяснял страх человека перед научно-техническим прогрессом, который воплотился в образ летающей тарелки. Человеческое сознание видит в науке зловещую угрозу, тревожного убийцу. Чтобы пережить ужас перед прогрессом, архетипическое сознание наделяет достижения науки волшебными свойствами: японцы, например, верят, что духи обитают в любых вещах, а значит, мертвая девочка вполне естественно может жить в телевизоре.

Советский ребенок мало что знает о прогрессе, но грезит им. В страшных историях прогресс может обладать и весьма странными свойствами. Так появляется зеленый пистолет — вещь несуществующая, гипотетическая, но обладающая страшной, иррациональной тайной: у нашедшего его мальчика навсегда остаются зелеными ладошки. Из истории остается неясным, чем ему это грозит, но от этого она становится даже более страшной.

fun-4-2682240

Один старик, умирая, решил оставить после себя память. Взял он и выколол себе глаза (а глаза у него были зелёные). Повесил старик эти глаза на стену и умер. Через год вселилась в дом семья с маленьким ребенком. Однажды муж пришёл с работы, а жена ему говорит: «У нас малыш что-то плачет, когда я свет выключаю». Муж отвечает: «А ты выключи свет и посмотри на стены». Жена сделала, как ей муж сказал, и увидела на стене зелёные глаза. Глаза сверкнули и убили жену током.

Дефицитный товар также гипотетичен, его сущность — сновиденческая, иллюзорная, а значит, сознание может трактовать такой образ как кошмар: красивая черная кукла, недоступная среднестатистической семье, ест детей. Уродливый советский быт также преобразуется здесь в жуткие образы — черные шторы, синие и красные пятна на стенах или на полу, сломанные пианино. Эти вещи десятилетиями не меняются в советских квартирах и начинают жить своей хищной жизнью.

fun-5-4181464

В одной семье девочка увлекалась музыкой. И на день рождения родители купили девочке чёрное пианино. Собрались гости и попросили девочку сыграть. Когда девочка начала играть, она почувствовала страшную боль и недомогание. Но родители решили, что она отлынивает, и заставили её играть весь вечер. Наутро девочка не смогла встать с постели. Она таяла прямо на глазах. Через несколько дней на пальцах у нее появились синие пятна. Родители решили разобрать пианино.

Сняли крышку, а там сидела страшная старуха, которая пила кровь у того, кто играл на этом пианино.

Детским фольклором становятся переосмысленные символы массовой культуры. Ограниченный прокат западных фильмов рождает их неожиданные трактовки, появляются пересказы «Омена» и кинговского «Сияния», истории, навеянные «Рукописью, найденной в Сарагосе», и целый каскад легенд, сшитых из лоскутков фильмов ужасов. Такие истории особенно страшны: в детской интерпретации они обрастают стилистической корявостью, за которой видится окружающая их реальность, а сознание шлифует писательские и режиссерские образы до архетипических — один мальчик, одна девочка, одна семья. Эта безличность заставляет слушателя отождествлять себя с этими героями. Ребенок начинает думать, что легенда касается его самого и его семьи, возможно, она случилась с соседями, с тем миром чужих, с которым он сталкивается каждый день.

fun-6-2351887

Жил-был один человек. Он был композитор. И вот пришёл к нему неизвестный человек, высокого роста, весь в чёрном. Он попросил, чтобы тот написал для него реквием. И ушёл.

И когда композитор заканчивал этот реквием, ему показалось, что он пишет не для кого-либо, а для себя. Скоро этот композитор умер, и реквием играли для него. Этот человек в чёрном была его смерть.

Эдуард Успенский, кажется, сам ужасается пришедшей ему корреспонденции и вставляет во многие истории иронические комментарии, примечания, отшучивается, чтобы смягчить этот иррациональный мрак. Но это совсем не помогает: в распадающейся империи дети передают друг другу тревожные сообщения о том, что инициация невозможна, будущего нет, коммунистического рая не будет, а вместо него будет адище серых будней. В этом аду нет места детским грезам: едва получив запретные артефакты — зеленый пистолет или черные туфли — ты неминуемо погибнешь самым жутким образом. Кругом одна лишь смерть и энтропия. Взрослые сошли с ума и пьют кровь, спрятавшись в синих пятнах, а дети так хотят их рассекретить и передают, передают друг другу сообщения, будто так можно перестать бояться и, пройдя символическую смерть, бесстрашно вступить в совсем уже невероятные 90-е годы, где труп на трупе лежит, и гробы на колесиках, и черные руки наемных убийц в гостиничных номерах перестали быть детской выдумкой, став настоящей, привычной повседневностью.