03-5418619

Это было году в 2006-м, может, позже. Помню только, что тогда уже читали стихи с телефона. Был вечер памяти Бродского. Стоял удушливый май, и, чтобы не томиться в полутемном подвале, где обстановка, как обычно, пропитана дешевым алкоголем, напряженной скукой и потом юных взволнованных поэтесс, публика разогревалась на улице. Несмотря на жару, мальчики все как один были в шарфах, а девочки — в длинных неряшливых юбках. Читали друг другу стихи, курили, волновались. По рукам гулял потрепанный том кумира.

После анекдотов Хармса о Пушкине с Гоголем шутить о литературе уже неинтересно. Да и лень. Бесчисленные подражатели-графоманы не стоят того напряжения, что обычно тратится на шутку. Обо всех них мы знаем только одно: они умерли. Некоторые еще при жизни. И потому вдвойне любопытно наблюдать, как фигура Бродского, почти забытая в перестройку и 90-е, с небывалой силой вспыхнула в нулевые, а сейчас продолжает гореть ровным ангельским светом. Фетишизированный образ, а заодно и стихи ревностно охраняются толпами поклонников, готовых разорвать любого заметившего пятно на вельветовом пиджаке кумира.

Недавно опубликованное интервью Бродского, где он поливает никому уже не нужных шестидесятников, породило небывалый выброс яда у интеллигентской фейсбучной публики. Две недели его обсуждали, рыдая навзрыд, то и дело скатываясь к взаимным оскорблениям. Как они посмели тронуть «нашего Бродского»! Потом, правда, все помирились и вернулись к обсуждению кровавого режима, но сам прецедент крайне любопытен. И любопытнее всего здесь притяжательное местоимение «наш».

139-8656012

Воспоминания Довлатова и Вайля, «Теплоход “Иосиф Бродский”» у Проханова, «Рыжий Иосиф», принимающий символическое черное яйцо у ААА в «Голубом сале» Сорокина, «Ветхий Бродский» в «Книге мертвых» Лимонова. Перечислять можно до бесконечности. Образ Бродского, атрибуты и факты его биографии могут идеально лечь в любую книгу, порой угрожая затмить авторский замысел. Стать великим поэтом при жизни и литературным героем после смерти — покажите мне автора, который об этом не мечтает.

Меж тем в полутемном подвале разлито экзистенциальное напряжение: вечер памяти великого поэта в самом разгаре. Читают монотонно, с надрывом, завываниями и прочими интонациями, взятыми из открытых источников. На лицах — ни тени самоиронии. Мальчики переходят от стиха к стиху, еле успевая перевести дыхание, девочки, готовясь, мнут в руках плотно исписанные листки. Пожалуй, фанаты Бродского — единственные, кто продолжают относиться к себе со зверской серьезностью. В тени «такого поэта» подобает держаться с достоинством.

К слову о биографии. Дело в том, что не столько поэзия, сколько сама жизнь Бродского, его последовательность привели его туда, куда привели, — к Нобелевской премии, культовому статусу при жизни и могиле на Сан-Микеле. Лимонов, вероятно, прав, говоря в «Книге мертвых», что «небольшой, тщательно продуманный набор привычек создавал ему пьедестал, делал его живым памятником. Он, может быть, еще в ссылке продумал себя и уже до тридцати решил стать противным желчным старикашкой, мятым, всклокоченным и шизоидным, как Эйнштейн. И стал.

227-9949356

Это и есть тот самый self-made man для креативного класса. Икона для всех вечно пишущих в стол, поглощенных рефлексией, которым как раз и сказано: «Не выходи из комнаты». Все они, тайно или явно, мечтают однажды порвать с написанием колонок, ненароком ввязаться в какой-нибудь международный скандал, чтобы, немного пострадав, выйти из него уже признанными гениями эпохи. Писать «книгу тысячелетия», заняв положенные поэту «полторы комнаты», вовсе не обязательно: мир и так поймет, что ты не промах.

328-8741559

Чаще всего, если мы читаем стихи, то ищем там особое ощущение, неповторимый стиль, какую-то свою «фишку». У Бродского — одна сплошная «фишка». Идеальный герой тех, для кого главное — быть «на стиле». Для многих поклонников обстоятельства его биографии давно переплелись со стихами, они не могут, да и не хотят отделять одно от другого, иначе тот самый неповторимый стиль попросту рассыплется.

Юные подражатели копируют всю атрибутику поэзии своего героя: затяжные предложения с обязательным переносом фразы на следующую строку, изысканную, почти барочную форму при неряшливом обращении с ритмом. Рассказ непременно ведется от второго или третьего лица. Все они, осознанно или нет, стремятся к тому, чтобы их стихи отдавали старческой солидностью. Для них эта нарочитая архаика является синонимом вечности. Что не мешает им так же нарочито игнорить богатый бэкграунд, который у Бродского, к слову, был.

427-1792693

Мимо тебя неспешно плывут бытовые подробности и пограничные состояния. «Каталоги вещей» — так называл стихи Бродского Питер Вайль, а Лимонов, как всегда не церемонясь, просто окрестил его «поэтом-бухгалтером». «Его стихи — большие полотна, написанные маслом, в тяжелых золоченых рамах. Они удовлетворяют представления и профессора и обывателя о том, какими должны быть “настоящие стихи”. Они как будто созданы для того, чтобы их изучали академики, и, раскрыв рот, стояли обыватели».

Вечер памяти подходит к концу: на сцену выходят девочки. И тут великому поэту приходится потесниться, над сценой воцаряется дух Веры Полозковой. Почувствовав присутствие кумира, девочки начинают читать о непростой жизни студентки-гуманитария, сложном выборе между поездкой на летний фестиваль и сидением в офисе, и, конечно, о вихрастых мальчиках, состоящих исключительно из вздохов и тонких ключиц. Мальчики в зале узнают себя и улыбаются.

525-2246311

Взяв у него форму, настроение, страсть к нездешним вещам и людям (в ее ранних стихах русские имена не фигурировали в принципе), она создала мгновенно узнаваемый образ вечного подростка, мятущегося между очередной влюбленностью и надуманной тоской по 60-м. Образ оказался невероятно котируемым. Отлично помню, как Полозкова разом заняла место во вконтактовских плейлистах более-менее всех студенток-гуманитариев. А у некоторых даже стояла на рингтоне.

Полозкова смогла наполнить заточенную под архаику стихотворную форму сиюминутным содержанием женских форумов. Но на этом не успокоилась и пошла дальше, перенеся поэзию на эстраду, в декорации, сшитые из лоскутов цветной рубахи Евтушенко, отца стадионной поэзии, столь презираемой самим Бродским.

622-9175233

Его мало волнуют знаменитый список, составленный кумиром для американских студентов, и нобелевская речь, где он опрометчиво ставит знак равенства между добротой и начитанностью. Все это не важно для живущих среди образов и сделавших погоню за ними смыслом своей жизни. А образ остался нетронутым, даже засиял еще ярче, отполированный легионом последователей.

Мальчики уже успели напиться и протрезветь, девочки, выйдя на берег из волны вдохновения, тяжело дышат, вытирая пот. На сегодня запасы экстаза исчерпаны. Я выхожу из душного, насыщенного пубертатными молниями подвала в не менее душный майский вечер, мысленно отмечая, что «закат догорает в партере китайским веером и туча клубится, как крышка концертного фортепиано».