115-7921886

Он толкал Радзинского, толкал Харуки Мураками, он с восторгом описывал Паоло Коэльо, но мог прорекламировать и новую Маринину или очередную Донцову. Мне, юнцу совсем, впрочем, искушенному юнцу, знавшему, кажется слишком много для своих 15-ти, он взахлеб пересказывал сюжет Паланиковской «Колыбельной»

Я не читал ещё «Бойцовского клуба», только видел фильм Финчера — конечно, видел, в те времена все его видели, уже зная главный спойлер, который, не выдержав, выдавали тебе посмотревшие: герои Бреда Питта и Эдварда Нортона в итоге окажутся одним человеком.

213-5064522

Мне вообще бывает трудно отделить глупость времени от глупости возраста, в котором я был в том времени. Могли ли серьезно воспринимать «Бойцовский клуб» те, кому было больше 16? Или это не 16 лет виноваты, а общий дух эпохи такой, такова наивность того прошлого – что творение Финчера по роману Паланика казалось чем-то грандиозным, сносящим крышу, переворачивающим представление о мире. Я задаюсь этим вопросом, когда рассуждаю о Паланике вообще.

Начинать здесь стоит с конца. Писатель, бывший безоговорочным кумиром подросткового периода моего поколения, рассыпался в один момент, оказался пустышкой, перестал существовать для многих, кто готов был жадно поглощать его буквы.

В 11-м году мне попалась весьма интересная книга о рассвете Нового Голливуда, изданная как раз таки в «Альтернативе», книга была толстая, и самая что ни на есть подходящая для чтения в метро. Но чтобы не позориться, пришлось надевать на неё суперобложку – сам факт чтения книги из этой серии в публичном месте раздражал меня, как пятно на штанах.

Этот переворот в сознании можно воспринять как прощание с юношескими иллюзиями, естественный элемент взросления – но с другой ведь стороны, Паланик писал отнюдь не для подростков. Его целевая аудитория  — взбунтовавшиеся яппи, те, кому в 2000-х исполнилось 30 и кому Бегбедер и ему подобные казались слишком прямолинейными. Паланик был главным певцом конца истории, времени, в котором, как казалось ничего не произойдет. И потому воспринимать его как писателя пубертатного бунта невозможно. Более того, жажда бунта же никуда не исчезла. А Паланик исчез.

Ловушку, возможно, стоит искать именно в общей эпистеме времени – той парадигме мира, которая главенствовала в умах начала столетия. Фукуяма выдвинул теорию, согласно которой мир в ближайшее время должен был погружаться в счастливое благополучие, и сытое и разомлевшее общество отчаянно искало симулякров революции, тех самых бунтов на продажу. о которых столько вещали философы.

413-5787252

На самом же деле – разрушить, потенциально перевернуть с ног на голову означало идеализировать разрушаемое, в противовесе увидеть атмосферу счастья. Для России это особенно понятно. Когда фильм Финчера вышел здесь на экраны, Икея только-только пришла в нашу страну, и то, против чего боролся главный герой, воспринималось как счастье. Для западных бунтарей это же было естественным диалектическим развитием культуры потребления – воспеть её через отрицание, увидеть самые главные черты через разрушение.

Формально теорию Фукуямы опровергло 11-ое сентября, показавшее, насколько шаток благополучный мир и насколько история еще не кончилась. Впрочем, на победивший средний класс, прочно сидевший к тому времени на мебели из Икеи, это заметного влияния не оказало.

510-8027116

В сознании публики «Бойцовский клуб» и 11-ое сентября были схожи. Разве что произведение Паланика смещало ось добра и зла, ставила обывателя на сторону террористов и потому обладало магнетическим романтизмом.

Большая история кончилась, и началось большое шоу. В таком разрезе главенствующую роль стала играть интонация. И там, где традиционные медиа еще не разучились вещать с безумным пафосом, Паланик мог уже подсунуть читателю едкую иронию. Его романы были по сути сплошной сатирой, но в сложившихся обстоятельствах только такой формат вечерних новостей  и воспринимался на ура. Пала ли эта сатира жертвой времени – перестав быть актуальной, перестала существовать, как и подобает медиа-пространству? Или причина краха Паланика всё же в чем-то другом? Ведь хоть и с таким посылом, но создавал он книги для вечности. И тогда, в начале 2000-х, казалось, что они для вечности и созданы.

Но вечность миновала. Мир стал жестче, ироничнее и, как ни странно, умнее.

68-6312655

Паланик вроде бы уберег себя от этого ряда. На тему его произведений не появилось бесконечных шуток. Их не тронули, но забыли. Бунтовать теперь научились по-настоящему, и если где-то и стали искать радикализм, то в подлинно радикальных вещах, которые уже через призму времени казались игрушечными, а не в комфортном бунте Чака.

Ещё Паланик любил сыпать фальшивыми энциклопедическими сведениями, пугать излишней физиологичностью, стругать предложения так, как должны были бы выглядеть статусы в социальных сетях. Безусловно, он чувствовал время, чувствовал приближение помойки больших данных – где все на свете узнается из википедии и цитируется со статистической точностью. Чувствовал восторг от тошнотворного, знакомый интернет-пользователям, знал, что писать надо коротко и понятно.

Его герои сплошь неудачники — типичные битарды начала 2000-х, все они запросто могли бы оказаться завсегдатаями анонимных имиджборд и авторами длинных комментариев.

Но сами произведения Паланика на почве, удобренной им, не прижились. Он стал писателем интересным разве что подросткам.

75-7655457

Но тогда — на лотке у Академической я купил «Колыбельную», разрекламированную опасным продавцом, прочитал её за ночь и ходил весь день по школе счастливый. Тогда было ощущение, что впереди тысяча революций и переворотов. Стояли чудесные сентябри и волшебные июни. Были цепи и биты, была свобода в голове, и такой прекрасной казалась мебель из Икеи.

И в этом, конечно, заслуга совсем не Паланика, но у кого не замирает сердце при первых аккордах Where is my mind? — у того его (сердца) нет. Ведь понятно, что под эти звуки именно ты взрывал небоскребы. Повзврывал? – ну и хорошо,  хватит в игрушки играть, пора делом заняться.