xr-0-6912496

Совсем иного рода связью отмечены три писателя, которые творили на временном и континентальном удалении друг от друга. Говард Лавкрафт — провиденский затворник, чья активность пришлась на свингующие 20-е и Великую депрессию; бородатый амфетаминщик и безумец Филип Дик, с огромной скоростью строчивший свои романы в Америке времен психоделической революции; и Александр Андреевич Проханов, наш с вами современник, сталинист, главный редактор газеты «Завтра», защитник Белого дома.

Все они были (употребим прошедшее время, хоть в нашем ряду и находится живущий и работающий ныне Проханов) склонны к графомании. Оставили после себя огромное количество текстов, писали, кажется, все свободное время, что, несомненно, сказывалось если не на качестве, то на стилистике письма уж точно. Все трое — культовые фигуры. Обо всех написаны объемные тома биографий и исследований (даже о живом-здоровом и пока отстающем по масштабу славы Проханове вышла толстенная книга Льва Данилкина). Все трое не относятся к так называемой «большой литературе». Первые двое оказали колоссальное влияние на потомков, оставили после себя учеников и подражателей. Третьего ещё ждет подобная участь — этот тезис я сейчас попытаюсь доказать.

xr-1-6982032

Стиль троицы неровен, это признают даже фанаты. Им не дано мастерство Тургенева и Льва Толстого. Лавкрафт писал слишком сухо, Дик очевидно торопился, Проханова современники вообще воспринимают с трудом. Даже Данилкин в своей книге признается, что с романами Александра Андреевича он ознакомился лишь в процессе работы над биографией. Однако при внимательном рассмотрении все трое оказываются удивительно цельными. Лавкрафт пишет языком казенных документов, чтобы запротоколировать нечеловеческий ужас, который рисует его сознание. Путанные предложения Дика наиболее точно передают парноидальное состояние его героев. Проханов же говорит, что его проза помпезна по-барочному: бесконечное нагромождение, буддийский дворец с множеством сюжетов-барельефов, только благодаря которым и можно прочувствовать мощь архетипной Империи — той, что была запечатлена на ужасающих скульптурах древних цивилизаций у Лавкрафта, ее же римские легионеры в 60-м году пытались свести с ума Жирного Лошадника Дика. Данилкин находит параллель для Проханова в лице Киплинга, будто намеренно упуская то, что Киплинг всё-таки не был сумасшедшим, а Проханов — кристалльно безумен. Так же кристально, как и его коллеги Говард и Филип. Когда Проханов сидит на ток-шоу рядом со своим идеологическим товарищем Кургиняном, похоже, будто это Дик лежит Стэндфордской психиатрической лечебнице по соседству со спятившими наркоманами.

Все трое писателей — безусловные певцы империй, но не реальных, внешних, а по-линчевски империй внутренних. Колоссальное безумие своего сознания эти авторы транслируют на окружающий их мир, пытаясь уместить свой невообразимый космос в масштабы одной планеты, одной человеческой формации.

Лавкрафт всю жизнь страдал от того, что не находил слов для описания своего «невообразимого ужаса». На другом континенте Людвиг Витгенштейн утверждал лингвистическую философию и максимы о том, что все упирается в слова. А больной, исхудавший разорившийся аристократ из Провиденса писал километры текстов о том, чему не хватает слов, что невозможно выразить человеческой речью, что имеет космические масштабы, старше, чем само время, и от одного вида его человеческий разум навсегда слетает с привычной орбиты.

xr-2-4403709

Лавкрафт тщательно создавал рациональность, его герои до последнего момента —скептики, мир его произведений чопорен и скучен лишь затем, чтобы под конец краешком показалось зло, более древнее, чем сама вселенная, и все слова оказались бессмысленными перед ним. В отчаянии от невозможности выразить глубину своего страха на бумаге, Лавкрафт искал спасения в мире детских грез, где фантазия безгранична, а слова не так важны. На постоянном обращении к детству заостряет внимание один из его биографов Леон Спрег де Кэмп. Другой исследователь Лавкрафта, французский писатель Мишель Уэльбек, в своем эссе «Говард Ф. Лавкрафт — против человечества, против прогресса» пишет о колоссальном отрешении писателя, об ужасном пренебрежении героем: дескать, это взгляд в микроскоп на клетку, ему не важен ни характер, ни судьба — человек просто маленькая точка на фоне космического ужаса, которую этот ужас пожирает, не заметив.

Лавкрафт был вынужден жить среди людей, как комар среди комаров, но этот комар единственный оценил весь масштаб человека — существа, которое способно прихлопнуть его. Этот масштаб и есть внутренняя империя Лавкрафта, его безумие. Жить с таким хаосом пустоты и неизвестности, не находя для его описания иных слов, кроме «неописуемый» и «невообразимый» — вот подлинная лавкрафтовская трагедия. Этот масштаб породил мифологию монстров и тварей, на которые, как на свежее мясо, кинулись эпигоны. Все они хватались за конретные образы: Ктулху, Крылатые, Старцы, планета Юггот, но никто не смог передать леденящего кровь величия ландшафта, открытого Отцом ужаса. Все они заостряли внимание на герое, не понимая, что надо подняться на пугающую высоту, и смотреть на сюжет оттуда — с хребтов безумия внутренней империи.

На таких же вершинах стоял и Филип Дик. Его внутренняя империя — зеркальный лабиринт, в котором человек забывает, где он, а где отражение. Человек — песчинка во вселенной, и трагизма бытию этой песчинки добавляет ее разум. Мы постигаем реальность в масштабе собственной личности, но так же и реальность постигает нас. Все, что мы видим и о чем думаем, оказывается неизбежно нами самими, нашим представлением о «вещах в себе». А значит, наш параноидальный враг — это мы. Мы сами себя преследуем, и как же чудовищно одиночество в этой абстракции, которую мы обставляем для себя как реальность. Изнуренный амфетаминами писатель под конец жизни перепутал внешний мир с собственным романом: мысли и варианты развития реальности крутились в его голове со скоростью процессора. А что если? А что если? А что если? Его внутренняя империя — абстрактная пустыня, слишком человеческая, в отличие от пейзажа Лавкрафта. Там, где у последнего ужас, у Дика — бесконечное количество вариантов человеческого «я». Это «я» существует во все времена, пожирает само себя и преследует, а самое главное — не контролирует. В этой абстракции так много иллюзий, что в любой момент может произойти что угодно. И здесь — точка пересечения Филипа и Говарда: их ужас невозможно удерживать в порядке, это масштабы, где невозможен контроль.

xr-3-5626082

Не контролирует свою внутреннюю империю и Проханов. Между ледяной внешней пустыней Лавкрафта и горящим всепоглощающим Эго Дика он ставит третью точку безумия: человеческая культура, а если шире — само время. За тысячелетия цивилизация породила столько чудовищ, мифов, богов и героев, что весь этот метафизический пласт непременно должен был достичь критической точки, когда все накопленное человеком оживает, слетает с катушек, начинает лезть изо всех щелей, бесноваться и сражаться в бессмысленной войне. Глядя в одну точку, Лавкрафт видел ничтожность человека перед ужасом, Дик — лабиринты сознания, Проханов же видит бездну времени и того, что за это время произошло.

xr-4-2017054

Прохановское время не измеряется одним человеческим сознанием, это не культурные слои археологических раскопок, не длина летящей из космоса волны, не тянущееся друг за другом вслед года, десятилетия, века, тысячелетия. Это даже не энтропия из диковского Убика, когда на глазах у изумленного героя новые автомобили превращаются в ретро. В мире Проханова как раз отсутствует энтропия, мир со своего основания пугающе жив, единовременно, а от того колоссально. Культура создает империю, границы, смыслы, героев, которым не суждено умереть, они могут лишь мутировать, приобретая новые облики и навсегда оставаясь в старых. Его герои — и Люди, и Ктулху, и Святые Старцы одновременно, ибо все были созданы, населяли одну планету, наследили в одних и тех же местах. Пространство — ничто по сравнению с величием созданного временем и человеческой природой. В ледяной пустыне Лавкрафта Проханов помещает созданное пылающими диковскими сознаниями, и империи становится жутко тесно. Тесный от безумия мир, где давят друг друга не люди, но мегасущности, порождения всех возможных культур. Воистину, такой взгляд, отрицающий энтропию, бешено трагичен.

xr-5-1826386

Проханов примиряет Лавкрафта и Дика, черпая сущности огромным ковшом из пучин истории и мифологии, наполняя ими внешнее и внутреннее. Время — бурлящий котел персонажей, свалка человеческого безумия, которое не помещается в черные буквы текста, и от того одна метафора следует за другой, появляется новая, а потом ещё и ещё, это не метафоры вовсе, а подлинные положения вещей. Всё на свете есть всё: Путин — это и шахматная фигура, и белка, и радуга, и лошадь Василия Есаула, и влагалища на подмышках Луизы Кипчак, и бесконечные бабочки, и капля йода, растворенная в осеннем воздухе. Сколько людей жило в этом мире с момента его создания, сколько из них фантазировало, творило, придумывало, описывало – все они живут в голове Александра Проханова, и все созданное ими, увиденное, тоже живет.

Каждый из трех героев нашей истории увидел одно измерение, но его видение было настолько глубоким, невообразимым для человека, что сломленные этим масштабом писатели вынуждены были бесконечно отстукивать слова, собирая их в предложения, абзацы, страницы, лишь бы транслировать этот объем, сформулировать его, чтобы стало хоть как-то легче. Одному в этом помогала уединённая жизнь на скромное наследство, другому таблетки амфетамина, третьему советская сверхидея, которая смиряет священного безумца с пребыванием в мире людей. Возможно, каждый из этих трех стал бы великим философом, но философия подразумевает некий порядок, тогда как с вершин внутренний империи каждый из них твердо знал, что никакого порядка нет, как нет человеческих слов, чтобы описать логику этого хаоса. Двое из них умерли, не добившись признания, над третьем смеются, ценят лишь за редакторские колонки в газете «Завтра» и сажают за один стол с Сергеем Кургиняном. Незавидная судьба, на которую, конечно, всем троим с их высоты глубоко плевать. Наделенные миссией редко оглядываются по сторонам.

xr-6-4274286