Вроде бы – половина сахара, половина ягод, сварил, остудил и крышкой закрыл. Не тут-то было. Сперва надо засыпать ягоду сахаром, потом дать всей этой штуковине постоять, чтобы ягода дала сок, а только потом ставить на плиту. Кипеть должно пару часов, и медленно, не бурля. Потом появляются сладкие пенки, мама столовой ложкой выкладывает их на отдельное блюдце. Не в курсе, чем эти пенки вредили варенью, но были отличным бонусом. Дождавшись полного растворения сахара, женщины снимали посуду с огня и переносили в дальнюю комнату, остывать. Тазик накрывался газетным листом, иначе в него постоянно падали осы и другие летучие нахлебники. Впрочем, они все равно там оказывались. Нет ничего настырней поздней осы, которая вечно лезет в тарелки, пытаясь что-нибудь украсть напоследок, перед зимней спячкой. Из-под газетки сперва доносилось сердитое жужжание, было слышно, как разгневанная оса пытается выбраться из липкой могилы, потом все затихало и на следующий день засахаренные трупы доставали чайной ложкой и отправляли в мусорное ведро. После этого варенье кипятилось повторно и раскладывалось по банкам огромной деревянной ложкой.

Больше всего ценилась клубника, сезон которой продолжался всего две-три недели. Бывали экзотические вещи вроде абрикосов и вишни, но абрикосы дороги, а с вишней всегда куча мороки – косточки. Смородина же была непобедима. Запасы ее напоминали винные погреба – при желании можно было найти банки пятилетней давности, чего никогда не бывало с яблочным компотом, например. Прозрачный яблочный компот, в банке всего на треть жидкости, остальное – сладкие упругие половинки, которые нужно есть вместе с косточками, если не дурак. Дырявой ложкой достаешь в кружку яблок от души, а потом до краев доливаешь компотом. «Похитители бриллиантов» Буссенара лучше всего идут с яблочным компотом, это я заявляю со всей ответственностью.

У клубники есть одна неприятная особенность: хвостики. Мы садились за стол и отрывали их всей семьей, сперва с крупных ягод, потом средних. Мелкая клубника была занозой в заднице – и не ухватишь ее, и хвостики сидят крепче всего. Пальцы потом остро пахли ягодой.

Другое дело – засолка огурцов и помидоров! Для нее требовались широкие, как гусиные лапы, листья смородины, бумажные пачки окаменевшей поваренной соли, перец и чеснок. И если варенье можно было просто закрыть мягкой пластмассовой крышкой, то для этих овощей из шкафчика выносили закаточную машинку, которая спала там весь год.

Ошпаренные кипятком банки ставились на попа, горлом вниз на полотенце, в кастрюльке стерилизовались крышки с резиновыми прокладками. Рядом готовился рассол и ожидали своей участи огурцы с помидорами. В конце концов все части уравнения сходились в одно. Овощи укладывали в банки, словно тетрис: как можно больше овощей и как можно меньше пустого пространства. Этим занимались женщины, в силу тонкой кости – мужская рука в трехлитровую банку не войдет, а женская вполне. До сих пор помню характерный скрип, с которым мокрая кисть проскальзывает в голубоватое нутро и располагает там помидорки единственно верным способом, без насилия и давки.

Лавровый лист, черный перец, чеснок. Потом лился горячий рассол и щипцы бросали сверху раскаленную крышку. У бабушки были деревянные бельевые щипцы, которых я более нигде и никогда не видел, в далекие времена кипячения белья ими ворочали сорочки и простыни в воде с отбеливателем. Щипцы давно утратили грани и закруглились, как голыши на пляже.

Я закатываю крышки, дело это ответственное: если недожать, крышка отвалится и содержимое пропадет, когда банку перевернут вверх дном, если пережать, то стекло горлышка раскрошится и все придется вылить.

Неделя, следующая за закаточным марафоном, всегда была решающей. В это время определялась судьба всей партии – взорвется или нет? Загадочная бактерия, пробравшаяся внутрь, недостаточная стерилизация или старая банка – любой из этих факторов мог привести к катастрофе. Было в этом что-то от средневековых эпидемий: несчастье, приходящее ниоткуда и поражающее исподтишка. Бывало, я просыпался среди ночи, разбуженный гулким взрывом, за которым следовало дребезжание сорванной газами жестяной крышки. Иногда, взрывы раздавались сериями, как при бомбежке. Банки фонтанировали пеной, как собаки, пораженные бешенством, содержимое следовало немедленно съесть. В семье наступало преждевременное обжорство, с ощущением преступной радости и вины, пропащие овощи уже начинали слегка кислить.

Около двухэтажных домов барачного типа даже строились отдельные двухъярусные, красного кирпича, редуты, оборудованные гремучими лесенками, сваренными из арматурного прута. До сих пор на окраинах можно найти подвалы с вентиляционными трубами, вырытые в земле по методу бомбоубежища. Такие всегда вызывали у меня, ребенка эпохи Холодной Войны, некоторое уважение.

В нашем панельном доме был оборудован подвал с ячейками полтора на полтора метра, на каждую квартиру по одному такому стакану. Папа построил там полочки и хранил парадоксальный набор имущества – семенной картофель, старую сантехнику, коробку от холодильника, краску в банках с присохшими крышками и окаменевшие кисточки. Архив журналов «Наука и жизнь», много бы я дал за него сегодня. Сверху, на полках, таинственно поблескивали животами банки. Непопулярные стояли по нескольку сезонов, крышки у них зарастали ржой. У нашей ячейки была хлипкая щелястая дверь, но папа подвел под этот факт серьезную базу на основе бытовой психологии. Он сказал: если я поставлю туда нормальную дверь, ее немедленно вышибут и все унесут. Пусть думают, что внутри ничего ценного нету. Эта схема работала без сбоев ровно до того сезона, когда семья вдруг решила шикануть и запасти персиков и абрикосов. Это было совершенно несвойственное нам сибаритство, возмездие пришло мгновенно: подвал вскрыли и вынесли оттуда всю алычу, пэрсик и вкусны абрыкос, из чего мы сделали вывод, что хранилище давно и рутинно пасли соседи, терпеливо дожидаясь, когда мы утратим бдительность. Ясное дело, это был конец эпохи – кто бы дал еще один шанс таким упорным ворам? Только человек непобедимой наивности или оптимизма, граничащего с кретинизмом. Точно не моя семья.

Снимаешь с крючка нестандартный ключ от подвала, похожий на зазубренный гарпун, натягиваешь старые ботинки и дачную кофту и шаркаешь в подвал. На улице ранние сумерки, пар изо рта, легкий снежок, свежесть после душной квартиры, где только что закончили жарку котлет. Отодвигаешь снег дверью, оббитой железом. Расстегиваешь расхлябанный замок, глаза привыкают к полумраку, снимаешь с полки холодную трехлитровку, внутри которой, как ночные фонари в Амстердаме, призывно горят красные помидорные бока. На дне колышутся шарики черного перца, утопленник-чеснок и лавровый листик. Кладешь банку в авоську, запираешь дверь и несешь груз, как собственного ребенка – не поскользнуться, не стукнуть ненароком о ступеньку.

А дома уже сидят вокруг стола, блестя глазами, голодные люди с кастрюлей дымящегося картофельного пюре.