Такое разделение музыки на «интеллигентную» и «глупую» характерно не только для филармоний и консерваторий. В середине прошлого века ритм-энд-блюз, позднее переименованный белыми американцами в «рок-н-ролл», считался низким жанром для «цветных». В электронике начала 90-х сама идея жанра «умной танцевальной музыки» (IDM) подразумевала противопоставление музыке глупой, конкретно — музыке для дергающихся дебилов, к примеру эйсид-хаусу. О жанрах вроде хип-хопа нечего и говорить: понятно, что они производятся и потребляются исключительно криминальными элементами, напрочь лишенными чувства прекрасного.

Первое, что здесь напрашивается в качестве объяснения, — это бытовой расизм. Классическая музыка — продукт западноевропейской цивилизации, равно как и IDM. Родословные ритм-энд-блюза, хип-хопа и хауса через американский юг и карибские колонии уходят глубоко в черную Африку. Логичнее всего, конечно, обвинить филармонистов в пристрастном отношении к африканцам (не исключено даже, что по существу).

Но дело не в этом. Просто для нашего мозга африканская и европейская музыка — принципиально разные вещи.

2982b7be-1673034 

rh-1-9358611

Исследователь африканской музыки Артур Моррис Джонс вывел ставшую сегодня классической формулу: «Ритм для африканца — то же, что мелодия для европейца». Для европейского уха африканская (и вообще черная) музыка кажется монотонной, в ней не хватает развития и композиции. Акулы американского шоу-биза едва не отказались выпускать первую песню будущей соул-легенды Джеймса Брауна, потому что в ней не было никакой структуры, помимо одного аккорда и ритмичных повизгиваний. Для африканского же уха европейская (и вообще белая) музыка кажется статичной: она сидит на месте, как бабушка в филармонии.

Главная особенность «умной» музыки в понимании белого человека — это развитая мелодическая и композиционная структура. То есть определенные правила, по которым выстраиваются комбинации и последовательности звуков, музыкальных фраз и целых фрагментов произведений. Мозг с детства обучается этим музыкальным правилам, просто впитывая в себя окружающий мир: младенцы начинают предпочитать «местную» музыку еще до того, как научатся говорить. Благодаря такому обучению при прослушивании музыки мозг предсказывает ее развитие и получает удовольствие, когда предсказания сбываются: звучит ожидаемый припев или ожидаемый финальный аккорд.

Долгое время считалось, что точно так же устроено восприятие ритма. Мелодия — это последовательность интервалов, определенное уникальное правило, по которому комбинируются звуки разной высоты. Ритм — это последовательность временных промежутков, то есть правило, по которому комбинируются звуки разной длины. Человек запоминает эти ритмические правила, учится предсказывать, что должно произойти в соответствии с этими правилами, регистрирует исполнение предсказаний при прослушивании музыки — и получает удовольствие.

Но есть одна сложность. Если бы все дело было в правилах, то человек теоретически должен был бы реагировать на ритмы любой скорости одинаково хорошо. На самом же деле есть довольно четко установленные пределы. Ритм воспринимается, если промежутки между звуками имеют продолжительность от 0,2 с до 2 с — это 300 и 30 ударов в минуту. Более медленные ритмы регистрируются как отдельные звуки, а более быстрые сливаются в шум. Лучше всего люди воспринимают ритм около 85 ударов в минуту — это распространенный темп в хип-хопе.

Нельзя сказать, что мы в принципе не воспринимаем временные промежутки длиннее 2 секунд. Но ритмического чувства они у нас почему-то не вызывают. Выходит, у нас в голове есть какая-то система, которая отделяет одни регулярные временные промежутки от других, и одни называет ритмом, а другие — нет.

Наукой собрано достаточно много данных, указывающих на то, что такой фильтрацией ритмов занимаются моторные, то есть двигательные отделы мозга. Те самые, которые мы используем, чтобы ходить, говорить — и танцевать.

Во-первых, люди с повреждениями моторной коры ритм воспринимают очень плохо. Во-вторых, при прослушивании регулярных ритмов и музыки с мощным «грувом» повышается активность сразу в нескольких отделах мозга, связанных с движением. Само движение при этом не обязательно: его можно совершать «на нейтральной передаче», как бы отключив от мозга руки и ноги. В-третьих, чем сильнее активируются двигательные отделы, тем субъективно приятнее кажется музыкальный ритм. Под неприятную музыку ноги в пляс не идут.

Канадские психологи ставили младенцам аудиозапись ритма: «тум-тыц-тум-тум-тум-тыц». В зависимости от расположения сильных долей это может быть ритм марша («ТУМ-тыц-ТУМ-тум-ТУМ-тыц») или вальса («ТУМ-тыц-тум-ТУМ-тум-тыц»). В эксперименте запись воспроизводили, вообще не акцентируя сильные или слабые доли, но половину детей встряхивали в ритме марша, а половину — в ритме вальса. Далее им ставили ту же запись, но уже с акцентами на сильных долях: либо марш, либо вальс. Дети, которых встряхивали в ритме марша, дольше слушали марш, а на вальс реагировали слабее, и наоборот. То есть стимуляцией вестибулярного аппарата у младенца можно сформировать представление о музыкальном ритме независимо от собственно звука. Ритм и движение с рождения связаны.

146306396-8061108

Большую часть XX века ученые проводили параллели между музыкой и языком. Те самые мелодические и композиционные правила, которые мы распознаём и любим, напоминают язык с его синтаксисом, законами иерархического подчинения одних слов другим и прочей смысловой математикой. Анализируется все это, по всей видимости, близкими отделами мозга.

Но с развитием нейробиологии картина стала корректироваться. Запоминание правил, действительно, является основой восприятия музыки — но прежде всего западной музыки, в которой композиция поставлена во главу угла. В других музыкальных традициях — и прежде всего в африканской — музыка воспринимается в первую очередь не через правила, а через синхронизацию звука с движениями, как физическими, так и виртуальными, прокручиваемыми в голове «вхолостую», даже когда тело неподвижно. Музыка «для головы», музыка «для тела» — все это на самом деле просто музыка для разных отделов мозга.

И в том, и в другом случае алгоритм получения удовольствия от прослушивания одинаков: предсказание — ожидание — исполнение предсказаний (такую схему мы уже описывали). Это вообще главный мозговой механизм получения удовольствия от всего — от уборки до наркотиков. Но европейцы больше всего любят предсказывать музыкальный синтаксис — с помощью «языковых» отделов мозга, а африканцы любят предсказывать ритм — с помощью двигательных отделов.

Американский музыкант и профессор Гарвардского университета Виджей Айер идет дальше и высказывает предположение, что самые «эффективные», «качающие» ритмы привязаны к естественным ритмам, по какой-то причине привычным мозгу. Медленные ритмы в музыке примерно соответствуют ритму дыхания или спокойной жестикуляции. Что характерно, длинные музыкальные фразы для духовых инструментов дыханием же и ограничены. Бит, главный компонент ритмического рисунка, по темпу похож на сердцебиение, секс или ходьбу. Отсюда многочисленные метафоры: ритм как «пульс», танец как «соитие», музыка как «движение вперед». Самые быстрые ритмические единицы по скорости напоминают движения рта — что объясняет характерное «проговаривание» ритмов барабанщиками и гитаристами-виртуозами.

По всей видимости, отсюда и возникают пределы восприятия ритма: у нас в репертуаре просто нет привычных движений, с которыми можно было бы синхронизировать слишком медленные и слишком быстрые ритмы. Мы любим то, подо что хотя бы теоретически можем станцевать какой-нибудь частью тела.

Классическая европейская музыка — это язык, поэтому ее слушают как лекцию — сидя на стуле в церкви или в филармонии; поэтому ее записывают специальным кодом — нотами; поэтому она абстрактна и отделена от повседневной жизни.

Традиционная африканская музыка — это движение, поэтому она не записывается, а передается из поколения в поколение, как, например, навыки охоты или земледелия; поэтому исполнитель в ней не отделяется от слушателя; поэтому она функциональна: музыкой вызывают дожди, изгоняют болезни и побеждают противников в рэп-баттле.

Мне кажется, что сосуществование и даже слияние этих двух музыкальных традиций в современной музыке — большое культурное достижение человечества, и совершенно не обязательно искать в нем конфликт. Анализировать рэп или хаус с точки зрения композиции так же глупо, как ставить Бриттена на рейве. Последнее никому в голову не придет, а вот первое встречается повсюду. По-моему, пора обновить наше представление о культурности. Как говорил Брайан Ино, «зануда [nerd] — это человек, в котором слишком мало Африки».