Сумерки, пурга, лампочка над входом. Ты нажимаешь кнопку, медленно открывается тяжелая дверь. За стеклом витрины поблескивает краденое золотишко, ряды черных телефонов напоминают одновременно шоколадные батончики и гробы. В зарешеченном окошке приемщика улыбается лицо мамлеевского «другого». Добро пожаловать в русское зазеркалье — ломбард.

Билет в один конец на американские горки, купленный на последние деньги. В Америке всегда закладывают от нужды. У нас зачастую — чтобы побороть невыносимую серость рабочей пятидневки. Заложить золотую цепочку и спустить деньги на шампанское и ананасы вместо погашения кредита. Нужно, чтобы хорошо было здесь, сейчас и быстро. «После нас хоть потоп», «Один раз на свете живем», «Гулять так гулять»… Эти и другие вечнозеленые тезисы родились где-то неподалеку от ломбардов, куда  относили последний фамильный брегет, чтобы поехать к цыганам.

Стрельба, взлом сейфа, хорошие против плохих, то есть менты против бандитов. Клинт Иствуд позавидовал бы.

Если кто-то еще вздыхает по лихим 90-м, мол, были времена, жили отчаянные ребята, пусть идет работать в ломбард продавцом: прямая трансляция в голову сериала «Бригада» гарантирована. Еще лучше — охранником. Так хотя бы будет шанс пострелять, а не лежать лицом в пол, пока вчерашние приятели в масках снимают кассу. Работа нервная, зато будет что внукам рассказать – не делать же раскладку топсайдеров на витрине частью семейной легенды?

А не все эти ваши стартапы из области креативных проектов, которые уйдут в песок, как только кончатся родительские деньги. Если стрельба и налоги тебя не пугают, твой выбор — ломбард. Игровые автоматы, казино и другие места незаконного веселья закрываются, а ломбардов вокруг с каждым годом все больше. В США недавно появились и уже становятся дико популярными ломбарды для миллионеров. Можно отнести туда Rolex, если он, конечно, есть. Секрет прост: людям всегда будут нужны деньги. А друзья, отпускающие шутки в адрес такого бизнеса, еще придут к тебе заложить свои зеркалки и айпады.

С древнейших времен  ростовщичество было едва ли не самым прибыльным, при этом непыльным делом, и потому активно порицалось. В Средневековье ростовщичество считали формой грабежа и, соответственно, грехом. В иудаизме, однако, запрещая евреям брать процент с единоверцев, разрешали ссужать с христиан и сарацинов (арабов). В Италии XV века власти категорически запретили еврейским ростовщикам давать деньги в рост под залог земли, небезосновательно полагая, что при удачном стечении обстоятельств эти ребята вместо пальца отхватят руку.

Собственно, эта железная хватка и вызывала ненависть писателей не одно столетие подряд. Данте, Шекспир, Вальтер Скотт, Бальзак – для всех них фигура ростовщика была крайним выражением морального уродства.

В «Айвенго» едущие на турнир рыцари едва не убивают попавшегося им на пути ростовщика с характерным именем Исаак, поскольку считают его «нечестивым псом», кровопийцей, чей долг — вытянуть все силы из дворян. Шекспир в «Венецианском купце» описывает ростовщика Шейлока, требующего вырезать у должника фунт мяса в качестве неустойки. Данте забрасывает процентщиков прямиком в восьмой круг ада, где они мучаются в непосредственной близости от предателей, вмерзших в ледяное озеро Коцит.  Словом,  писатели сводили счеты как могли. В таких случаях Венедикт Ерофеев говорил: «Надо не деньги чеканить, надо чеканить афоризмы!».

 Нашему человеку с детства знакомы демонические образы процентщиков, проникшие в самую душу русской классики: «Портрет» Гоголя, «Петербургский ростовщик» Некрасова и самый знаменитый — образ старухи-процентщицы из «Преступления и наказания». Реалии векселей были знакомы писателям не понаслышке — русская литература по большей части жила в долгах: Пушкин, Достоевский, Тургенев, Фет резались в карты ночи напролет, и еще успевали писать. Титаны!

Заложить имение было обычным делом. Ярым адептом заклада был Лев Толстой. Почитать хотя бы его дневники времен Крымской войны:

«12 августа. 1854. Утро начал хорошо, поработал, но вечер! Боже, неужели никогда я не исправлюсь. Проиграл остальные деньги и проиграл то, чего заплатить не мог, — 3 тысячи рублей. Завтра продаю лошадь».

 «28 января 1855. Два дня и две ночи играл в штосс. Результат понятный — проигрыш всего — заклад яснополянского дома. Кажется, нечего писать — я себе до того гадок, что желал бы забыть про свое существование».

Вербатим царит на столичной неформальной сцене уже не первый год. В спектакляхчаще всего рассказывается о тяжелой жизни городских низов, полной надрыва и драматических коллизий. Показывают это, понятное дело, рафинированным снобам из креативных кластеров. Если успех «Кислорода» Ивана Вырыпаева мешает тебе спокойно спать по ночам, надо, уже будучи кассиром ломбарда, заставить себя взять ручку и бумагу, чтобы однажды зафиксировать все жизненные передряги клиентов, рассказанные шершавым пацанским языком. Ну а потом просто  прийти, увидеть и победить. По крайней мере, приз зрительских симпатий за искренность тебе гарантирован.

Правильнее сказать — разветвленная сеть музеев. Типа Гуггенхайма. Артефакты бума потребительских кредитов представляют эпоху не хуже современного искусства. По моделям телефонов можно изучать исторические хроники: кирпичи, раскладушки, слайдеры, флипы. Дизайнерские «нокии». За ними идут плазменные телевизоры, утюги, вакуумные пылесосы, микроволновки и прочие кухонные комбайны. Каждая вещь когда-то была мечтой. Кто недоедал, откладывал, грезил, а потом радовался как ребенок, втащив в квартиру новую китайскую игрушку, которая надоест через две недели?

И, конечно же, золото. Если в Голливуде и окрестностях лучшие друзья девушек это бриллианты, то наши женщины, от продавщицы до светской львицы, тают, как сахар, если преподнести им в подарок золотую цепь с кулоном-сердечком. Мужчины, зная эту слабость, часто приходят в ломбарды за подарком. Накосячил, сгонял в ломбард, купил сережки. Вместо тысячи слов.

Наша жизнь — русское поле экспериментов, а ломбард – сарай в этом поле. За стенами гуляет ветер, а внутри творится невидимое сумасшествие повседневности. Предметы с равной долей вероятности могут убить и рассмешить.

Шипят утюги, светятся микроволновки, крутятся стиральные машины, шумят телевизоры. Ты можешь забрать одну из вещей себе, а можешь принести свой надоевший телефон, чтобы променять его на планшет, который надоест тебе точно так же. Ломбард — как русская душа, вожделеющая нового, но при этом вечно тоскующая о прошлом.

Ты нажимаешь кнопку, медленно открывается тяжелая дверь. За стеклом витрины поблескивает краденое золотишко, а ряды черных телефонов напоминают гробы и шоколадные батончики одновременно. В зарешеченном окошке приемщика  улыбается лицо мамлеевского «другого». Это твое лицо.