Почему нам так не нравится, что мы состоим из молекул?

Недавно я написал статью в один отечественный научно-популярный журнал с богатой историей и почтенными традициями. Статья была про любовь. Конкретно про то, что любовь — это такой физиологический процесс, помогающий генам размножаться. Ну, примитивная биология, ничего особенного. И тут случилось непредвиденное. Аудиторию научно-популярного журнала с историей как с цепи сорвало. Исступленные женщины набросились на автора с яростью раненой медведицы. Лысые мужчины среднего возраста воспылали серой. Желчь лилась рекой. Чучело современной биологии раздирали бешеные псы в латах крестоносцев, стремящиеся вырвать священное определение Любви из грязных лап материалиста.

С одной стороны, злоба в наше время — в принципе основное агрегатное состояние и богатой истории, и почтенных традиций. С другой стороны, гнев, который вызвала в людях идея о «молекулярности» любви — ишь, замахнулся, гад! — даже в контексте православного шариата смотрелся диковато.

Начиная с публикации Дарвиновского «Происхождения видов» человечество безостановочно ерзает и извивается, чтобы как-нибудь себя обезопасить от научного анализа.

Понятно, что этот комплекс антинаучности корнями уходит в религию: вчера нам говорили, что мы почти что боги, а теперь оказывается, что мы почти что обезьяны.

Бороденку-то пообрывать, посмотрим, как запоет умник.

К XX веку с обезьяньим происхождением мы кое-как смирились (хотя это кого спросить). Но тут появились проблемы посерьезней. Вся наследственность, оказывается, записана в каких-то длинных молекулярных ленточках, а все мысли — в электрических полях. Приехали! Будда да Иисус, Гомер да Шекспир, Кант да Шопенгауэр, все тонкие материи человеческого бытия, столетиями переливавшиеся из пустого в порожнее, внезапно оказались слиты в химическую колбу с дезинфицирующим средством. Люди в белых халатах, гнусные циники, пришли и все испортили своими генами, клетками, атомами и молекулами.

Что оскорбительного в этой клеточности-молекулярности для простого человека, усредненного гражданина в вакууме? Скорее всего, чрезмерное упрощение. Гражданину в вакууме, сердцем горячему и нравом лихому, кажется абсурдным, что его тончайшую эмоциональную палитру можно загнать в какую-то вшивую таблицу Менделеева. Гражданина тревожит, что все самое важное останется за бортом: то чувство парящей свободы с утреца на рыбалке, или тот раскатистый гул в голове, когда ждешь, в надежде, с цветами у метро. Не уложится все это в химию углеводородов, не уместится в четырех буквах ДНК.

Но проблема на самом деле не в этом.

Допустим, Кант с Шопенгауэром старались не зря. Пускай все, что сегодня известно науке — это царапина на поверхности бытия. Представим ради интереса, что душа — это действительно нечто принципиально новое, никогда не испытанное в животном мире, что-то за пределами известной нам реальности. Дверь в другое измерение, скажем.

Проблема в следующем: любая эзотерика рано или поздно перестанет быть эзотерикой. И от этого ничего не изменится.

Наука вообще может познать что угодно, ей что ни сунь под нос — все познает. Может, через триста лет, а может, и послезавтра ученые в белых халатах наткнутся на трансцендентальную стену между мирами и тут же начнут в нее тыкать палкой. Посомневаются, поспорят, но в итоге выйдут и скажут: вот, новое измерение. Отличается умом и сообразительностью. Потенциально может играть роль в формировании диффузной метасознательной сети, ранее известной как «душа». Отойдите, сейчас будем душу обсчитывать.

И обсчитают! Засунут в это свое новое измерение приборы, накапают его в чашки Петри, расфасуют по пробиркам и задокументируют в журналах. Даже если допустить, что новое измерение принципиально непознаваемо, ученые все равно найдут способ эту непознаваемость описать уравнением. Да они и сейчас так делают: это называется принцип неопределенности Гейзенберга (в транскрипции Уолтера Уайта также известного как Хайзенберг).

Что, стало легче? Достаточно ли сложно описали ученые тонкую душу усредненного гражданина в вакууме?

Нет, не стало. Не достаточно. Первому свиданию все равно не хватает места в открывшихся дебрях мультивселенной.

Ищи, ученый, дальше — мы подождем.

До каких пор это может продолжаться? Скорее всего, до любых. Каким бы сложным ни было объяснение внутреннего мира нашего модельного гражданина, оно все равно будет его оскорблять. Потому что оскорбляет на самом деле не простота. Оскорбляет сам факт объяснения.

Человеку не хочется быть объясненным, потому что объяснен — значит исчерпан.

Составить каталог всех возможных сочетаний, описать точный молекулярный состав любого мальчишки прошлого и будущего. Если человек объяснен — то он сливается с физикой, с бесцельной, бездушной материей реальности, холодной и примитивной. Так, во всяком случае, кажется усредненному гражданину.

Но гражданин неправ. На самом деле, оскорбляют величие вида Homo sapiens не ученые, а как раз борцы с научным знанием.

Что значит ярость по поводу «молекулярной любви»? Она значит, что человек во фразе «любовь — это молекулы» услышал «любовь — это только молекулы». Человек не хочет, чтобы любовь была молекулами, потому что не понимает, каким образом любовь может быть молекулами и одновременно чем-то большим.

Разве это не оскорбительно? Мы настолько плохо думаем о самих себе, что стыдливо цыкаем на любые разговорчики о собственной материальности. Нам так хочется быть богами!

Наука не оскорбительна. Оскорбительна узколобость. В природе есть масса примеров, когда совокупность компонентов рождает нечто принципиально новое. Лес — это не просто группа деревьев. Многоклеточный организм — не просто толпа амеб, сбившихся в кучку. Молекула ДНК — не просто горстка атомов углерода, азота и фосфора. Точно так же и сознание, или душа, или «я» — называйте как хотите — это не просто нервная система. Да, мысли — это электрические токи. Да, чувства — это гормоны и нейромедиаторы. Но разве это отменяет Байрона? Стихи остаются стихами независимо от носителя.

Ругань с учеными — это как раз попытка доказать обратное.