Однажды дочка принесла из школы конверт. На розовой бумаге была наклейка, изображающая Джастина Бибера с классической прической: как будто ему отутюжили, а потом приклеили ко лбу обойным клеем волосы. В конверте было приглашение на день рождения одноклассницы, написанное почему-то взрослым почерком. Адрес гласил: Уотсонвиль, бульвар Свободы, 264.

Уотсонвиль, подумал я, хм… это городок в 20 километрах южнее Санта-Круза, 90 % населения которого — выходцы из Латинской Америки. Каждый день я вижу лица этих выходцев в газете. Одни из них убивают, другие торгуют наркотиками, а третьи просто воруют. Еще в приглашении был указан телефон, по которому надо было подтвердить участие, и имя — Моника. Моникой звали маму одноклассницы.

Я позвонил Монике и подтвердил.

В тот день мы заблудились, и мне пришлось пару раз уточнить, верно ли едем.

Удивленный, я посмотрел на часы: было только два. Сдерживаясь, словно разговаривая с бывшим мужем, Моника объяснила мне, что мы приехали верно.

Парковка около дома № 264 была полна дешевых автомобилей на сияющем хромом литье, на лужайке перед входом рвалась в небо стайка воздушных шариков: так здесь принято указывать место для тех, кто прибывает впервые. Нам открыли, и мы зашли внутрь. Тут я все понял. Мы попали на мексиканский день рождения.

Большая гостиная с высокими потолками была заставлена столами в два ряда. Куда ни кинь взгляд, на стенах висели портреты именинницы и ее сестер, в разных комбинациях родственников: с коньячного оттенка родителями, дядями-тетями и бабушками.

Квадратное зеркало в богатой пластиковой раме висело углом вверх, и так высоко, что даже я мог увидеть в нем только лоб. Репродукция «Тайной вечери» была украшена лентами и напоминала изображение сельской свадьбы. В небольшой кухне, в здешней манере отгороженной от комнаты барной стойкой, в облаках пара трудились три женщины, перед ними росла гора вареной кукурузы. На стойке стояли закрытые фольгой стеклянные емкости, полные разноцветной фасоли, кукурузных чипсов и тушеных овощей. Тут же находился огромный склад содовой в банках и арбузные развалы. Покосившаяся гора одноразовых тарелок напоминала Пизанскую башню.

Мы прошли в гостиную. На нас уставились пятнадцать пар глаз, чернее черного. Чтобы снять паузу, начинавшую затекать, как рука в неудобном положении, я сказал «Хай!» в американской манере — то есть с болезненным энтузиазмом. По комнате тут же пробежал легкий сквозняк на испанском языке, и от нас отвернулись. Тогда у меня появилась возможность рассмотреть гостей.

Двое карикатурных дядей средних лет, в бумажных стетсонах и клетчатых рубашках, беседовали вполголоса. У одного даже оказался знаменитый галстук-шнурок, схваченный у горла хромированной пряжкой, какие обычно носят ковбои в лучших болливудских вестернах.

Массивные женщины с волевыми подбородками и волосами, напоминающими жидкий гудрон, руками молотобойцев тискали детей. Женщины помоложе сияли селедочной чешуей блузок. Коротко стриженные молодые мужчины с темными очками, установленными в области темени, бросали исподлобья взгляды, за которые можно было бы сразу предъявлять обвинение. На заднем дворике чадили два гриля, каждый размером со стадион, двое мужчин пошевеливали на них куриные окорока, отмахиваясь от ос. Тут же стоял надувной замок, в котором неутомимо прыгали семь или восемь детей разных возрастов. За ними наблюдал улыбчивый юноша с лицом конокрада, в бейсболке козырьком назад. Туда я и запустил дочь, как рыбку в аквариум.

После звучало много разговоров на английском, который был двух типов: плохой и отвратительный. Один из копченых дядей оказался выходцем из Уругвая и футбольным болельщиком — это была проигрышная комбинация: он вцепился в меня как клещ. Мы обсудили результаты группового турнира: «При Диего Форлане такого не было!» — восклицал я, не встречая понимания, потому что английским из нас владел только я.

Прокравшись назад, я разговорился с молодой мамой четверых детей. Ей было 25, и она работала бухгалтером одной из тех овощных ферм, которыми знаменита Уотсонвильская округа.

– Четверо детей, — спросил я, — не жмет ли?

– Мы с мужем подумали, что вдвоем им будет скучно, и завели еще двоих. Да после первых двух уже не важно, сколько их всего. Мы живем хорошо, ездим отдыхать, купили телевизор, спать ложимся в десять: вставать-то в шесть. А у вас сколько детей?

– Одна вот, девочка, — сказал я, чувствуя себя несколько неуверенно.

– Ну, ничего, — ответила она легкомысленно, — будут еще.

Я вдруг осознал, что в течение последнего получаса входная дверь практически не закрывалась — гости множились, как вирусы в сырую погоду. Из детской на втором этаже доносились истошные крики, словно там шел боксерский матч. Отовсюду слышались щелчки открываемой соды и треск поедаемого арбуза. Нарастал гомон. Дети пробегали стаями, оставляя шлейф конфетной шелухи. Кое-кто уже плакал, утешаемый мамой, кого-то тошнило при стечении сочувствующих, люди с тазиком неслись замывать ковер. Задерганная мама именинницы была близка к коме.

Когда наконец объявили, что будут разбивать пиньяту, по комнатам пронесся вздох облегчения.

Пиньяту полагается по очереди лупить игрушечной битой, по три удара на брата, пока она не лопнет и не прольет конфетный дождь. Не имею представления, почему на эту процедуру загодя не вызывают карету скорой помощи: дети, кидающиеся собирать конфеты, неизменно вызывают в моей памяти эпизод регбийного матча.

Разбивание пиньяты означало, что праздник достиг крещендо. Ее пронесли через всю гостиную и гараж на улицу; дети, как намагниченные, вымелись наружу вслед за ней.

Сперва пиньяте отбили сверкающие конусообразные рога, потом проломили дыру в боку, но она держалась до тех пор, пока маленькая мулатка крепкого телосложения не нанесла ей смертельный удар.

Через минуту все было подметено дочиста, мамы увели отчаянно рыдающих молокососов, остальные, шевеля губами, подсчитывали добычу, словно пираты после трех дней грабежа и мародерства. Фотокамеры посверкивали последними вспышками, айфоны уползали в карманы. Солнце садилось, легкий ветерок играл конфетными обертками и дождиком из фольги. Мама именинницы стояла посреди поля битвы, в ее руке повисла видеокамера, а на губах блуждала улыбка облегчения — чтобы превратить сцену в эротическую, не хватало лишь зажженной сигареты.