wall2-5526513

О постоянном научкоре “Метрополя”, иже с ним бессменном и безвыездном фельдшере нашей редакции, Боре Барбинзоне я не сумею выговорить ни единого непристойного словца. Иду наперекор своему репортерскому клише, чаще всего разумеющему под собой беспардонное хамство зловредного буяна. Буду вежлив, как кавалер с модной картинки. Для распечатки лестной аннотации профессору Барбинзону даже не приходится костерить меня, мракобеса. Корить в этот самый миг, укоренять во мне перочинный скальпель.

Борис — ученый кипяченый, пастеризованный от распоследнего микроба глупости, маринован тремя сорбоннами. Когда-то ходил в Гарвард, однако нынче предпочитает разгуливать строго-настрого в оксфордах. Бывало, прокрадешься к нему в прозекторскую, умыкнешь колбу-другую медицинского спирта или настойки, скажем, лауданума — и слышишь, как за тобой по кафельным половицам сердито цокают барбинзоновы институтские каблуки. Под бит же каблуков декламируется мудреный гангста-рэп на латыни, семплирующий моральные назидания римлян разной степени дряхлости. Му-зы-ка!

Боря, понятно, не склонен разделять моих аудиофильских увлечений на почве алкоголических экстазов. Матерьялист, базаровец необоримый, он расчувствуется разве что, глядючи на побитые мензурки из-под попитых реактивов. Расчувствуется, опять же, всухомятку, без обмороков, без “Господи, воды!” — по-скупому, на мертвенном да бледном своем латинском диалекте.

Что до самой музыки, то для Барбинзона ее вовсе нет. У-би-та! Естественно, научным образом замучена на сцене анатомического театра. Ведь Барби бы не был Барби, если б не разъял музло как труп. С первого налета на барную стойку редакционной прозекторской твержу: “Борис, ты не прав. Тебе какую гармонию ни одолжи, ты обязательно похеришь ее алгеброй. Вытопишь из нее все душевные сальности, весь жир. В студень обратишь, в холодец логической структуры”.

Энергией наших с профессором споров и свар о предметах искусства надлежит подсвечивать и отоплять застенки метрополевского билдинга. Став перед фактом, что заколотый Барбинзоном эмпэтри обрел вид решительно негигиеничный, мы сменили винил на видео. Укачали, то есть, с битторрентов пригоршню новосезонных сериалов. Алгебраическая абракадабра гласит, однако, что от передислокации слагаемых сумма не колеблется вообще никак. Идентичное “все равно” получается и в том случае, если слагаемым конвертировали формат.

Мемуар Бориса Барбинзона по мотивам его кинескопического свидания с медиафайлом Luther.S03E01.1080p. HDTV.mkv ретив и боек помыслами. Par exemple:

Способность походя обсуждать астрономию и философию дает Элис и Лютеру практически ницшеанский карт-бланш сверхлюдей. В ряде работ Ницше определяет сверхрациональность, свойственную сверхчеловеку: это инстинкт, разум должен стать инстинктом. Безошибочность инстинкта, утраченная человеком, может быть восстановлена в сверхчеловеке. Сверхчеловек, обладая сверхрациональностью и отринув систему прежних ценностей, и есть тот, кто пишет новые ценности. Ценности сверхчеловека обеспечивают ему движение вперед, делают соответствующим возрастанию воли к власти или собственному предназначению. Те же тенденции прослеживаются и в поведении главных героев «Лютера».

Но, в конечном счете, формулы Бори низводятся к одномерной идеологии разъятой_музыки.mp3, надиктовывающей не просто примат рационализма над сферой чувств, помещение их в некое карантинное гетто до лучших времен. Тут идет речь о фанатичном геноциде эмоции. Об истерической интерпретации оной в качестве атавизма, не совместимого с будущим.

“Истерический” и “фанатичный” — те нарочно вульгарные дефиниции, которые подчеркивают, сколь алогичны контемпорари логики. Да и никакие они не контемпорари, чего уж там. Яйцеголовые продолжают настойчиво держаться за традиции модернизма. За утопию XX века, грезившую обустройством идеального планетарного порядка, где с бухгалтерскою дотошностью выверен и рассчитан, заочно продуктивен каждый жест. Где жест внеплановый (неразумный, вылупившийся из импульса эмоции) немыслим по той причине, что импровизированное действие, возбужденное чувством, исключено из кодировки унифицированного мира, полного рациональных людишек-шестеренок с порядковыми номерами на бампере заводской робы.

О твою ж мать, как мне надоело тараторить, что лакомиться просроченным модернизмом — сомнительное удовольствие вроде ядения баночных тушенок с истекшим сроком годности. Вхожий в состав модерновых консервов, ницшеанский уберменш перезрел, забродил и в самом изящном случае мумифицировался в витрине мавзолея на потеху зевакам. Евгеническая фабрика по производству инновационных человеков прервала серийный выпуск роботов-пионеров. Бескрайние казарменные инкубаторы, заставленные многоярусными койками, разуплотнены в акушерские столы заказов метр на метр, где пара престарелых фагготов воркует, а не прошить ли им своего суррогатного недоноска геном игрока на фаготе — глупость, пусть, но ты только посмотри, дорогуша, какую нам делают скидку!

В одной из серий Элис говорит Лютеру о любви, но это не старая, доницшеанская любовь слегка эволюционировавших приматов. Она любит его абсолютно рациональным чувством. Лютер выбран, потому что он лучше других — умнее и справедливее, и ум дает ему власть распоряжаться силой ради установления этой справедливости. Элис говорит, что Лютер научил ее любви, но научить любви в человеческом ее понимании невозможно. Это нерациональная вещь, основанная на пропорциях, симметрии и гормонах, чувство, проявляющееся по отношению к самкам в период овуляции. Это эволюционный элемент, основанный на чистой биологии. Любовь же главных героев социокультурна, она — плод их гибкого ума: он умный, она умная, им нет дела до ширины таза обоих. Это партнерство двух образованных и сильных людей в мире, населенном идиотами, совершающими ошибки, за которыми должно последовать справедливое наказание — даже если эта справедливость предусматривает методы, запрещенные законом.

Ум, ум, ум. Учёнское мычание под стать заунывному мантрическому ом-м-м. Последствием обожествления умствования явилась очередная религия, упивающаяся собственными догматами.

Ум ныне люмпенизирован, агрессивен, ум ослеп от книжного кагора. Хладнокровный рационалист, он находится сейчас в священном ужасе, инициированном даже не когнитивным диссонансом, а полнейшей сенсорной депривацией, и готов сшибать все на своем никуда не ведущем пути. “Думайте, не чувствуйте!” — на последнем издыхании заклинают профессора, цитируя модернистскую каргу Маргарет Тэтчер. Мне жаль, что к таковым себя приписывает и Боря Барбинзон, переносчик мозговых извилин ювелирнейшего хитросплетения.

Борис разучился воспринимать анекдотичность соотношения sensible и sensitive. Ему не смешна эта противоречивая акробатика. Он на сложных щах пробует конструировать футуристический социум, лишенный чувственного полюса, — оттого абсолютно разумный. Как следствие, якобы тотально справедливый. Барбинзон изобретает общество “умной справедливости” под командованием вождей-всезнаек:

(…) «лютеровская» справедливость тоже умна. Она выполняет функции естественного отбора, механизмы которого выключились в обществе, где нет нужды сбрасывать хилых мальчиков со скалы и можно заказать пиццу по телефону. В обществе, которое спасает дураков и слабаков, вешая их на шеи умным и добрым в гуманистической вакханалии тотального духовного велфэра. И миру нужна такая справедливость, уверены сценаристы, потому что дальнейшее цивилизационное развитие будет определяться умом, которому необходимо создавать всяческие преимущества, подобно тем, что создавали генетические мутации для работы дарвиновского механизма эволюции.

(…)

«Все мы это делаем в конечном итоге», — говорит Элис, — «Судим, кто чего заслуживает. Гитлер. Или Ганди». «Ради справедливости большинство из нас не заходит так далеко, как вы», — отвечает ей Лютер, но он лукавит. Мир, населенный людьми, только сверхчеловек может сделать справедливым и гармоничным.

Вполне могу утрировать, но по-моему Борис восторгается тирании с командной экономикой, наивно повязав на упаковку оных раритетов тесемку “НОВИНОЧКА: ТЕПЕРЬ С ИНТЕЛЕЛЛЕКТО-О-ОМ!”. Коммивояжер марксизма Ленин, вон, тоже целую библиотеку наштамповал. И гопник Сталин. И маразматик Брежнев. И каждый проповедовал прогрессивное учение со справедливостью в комплекте.

Барбинзон кажет мне инфографику, склеенную из скриншотов свежей серии “Лютера”. А я говорю ему: коль скоро мы взялись судачить о справедливости через призму видеотеки, почитай лучше мои конспекты субтитров восьмого сезона “Декстера” — также стартовавшего в июле. Восьмого значит последнего. Так что персонажи дюже суматошатся перед финалом, наперебой артикулируя ключевые моменты маниакальной пьески. Сам я довольно долго подозревал в ней кропотливое исследование феномена убийства в современной европейской культуре. Мол, судьба Моргана Декстера представлена не только и столько соком киллерского экшена (ха, да где он там вообще? в ритуальном шорохе полиэтилена, груженого расчлененкой?), сколько демонстрацией тривиальных кондиций быта, еле-еле ворочающегося по векторам “работа — дом” и “дом — работа”.

Феномен европейского убийства реализован в кинохрониках о похождениях доктора Лектера. Ганнибал транслирует благополучным христианам Запада, запуганным ничем, кроме энтропии, закутанным кремами от морщин, успокоительный фантазм следующего содержания. Смерть — не свирепый варвар, топчущий цивилизацию почем зря, а экзотический эстет, аристократ, авантюрист и даже сибарит, пожалуй; салют, сюрприз, интеллектуальный интриган, вскруживающий голову за головой. Смерть совсем как мы, видите? Не бойтесь ее. Лектер — такая смерть, за которую не жалко поплатиться и собственною жизнью.

В Декстере нет Лектера. Начать хотя бы с того, что у него харя дурковатого канзасского колхозника. Это парниша-простец, психически пришибленный волею обстоятельств. Его талант расшифровывать поллоковские кляксы (кровь, стена, эстимейт неизвестен) всегда мерещился мне фальшивым, накладным, Под стать мифическому, донельзя стереотипному, грубо вырезанному из куска картона окружению Декса. Экспансивные пузатые латиносы, юркий азиат с половой системой кролика, нигга, как бы подтверждающий цветом кожи свой сумрачный нрав, череда отвратительно пресных, непрорисованных телок с белесым хайром, неопрятная сестрица, которая либо плюется в собеседника пивной пеной, либо сыплет в его сторону матерком, используемым вместо знаков препинания. И прочая, и прочая.

Тут надо указать, что мир Декстера Моргана не мог оформиться иными декорациями. В теории означенные герои должны быть куда многограннее, однако мы следим за ними глазами психопата, вывалившегося из утробы общества. Дистанцировавшегося, созерцающего людей в отдалении, в виде неясных фигурок, безликих манекенов, персонализированных то с помощью гавайской рубашки, то благодаря пивной бутылке.

Причиной дезинтеграции Декстера является убийство его матери. Выходя на уровень обобщений, повинно государство и подконтрольные ему органы правопорядка, неспособные поддерживать безопасность социума. Далее сюжет повествует, что ответственность за происшествие действительно легла на репрессивные институты власти, их же признали опекунами малолетнего Декса в лице образцово-показательного копа Гарри Моргана. Воспитательную работу полисмен провалил точно так же, как охранительную, — приемыш не стал бойскаутом, американским аналогом робота-пионера, хотя его нянька соблюдала те самые модернистские, естественно-научные предписания, которые отстаивает Борис Барбинзон.

Разработай логический код, двигаясь по циклу которого, индивид будет приносить максимум пользы и минимум ущерба как себе, так и обществу. Разумно? Да, конечно, — если ты прыщавый ролевик, воссоздающий вместе с кучкой других задротов атмосферу оруэлловского XX века на развалинах подмосковной промзоны.

“Кодекс Гарри” есть синематографический образчик барбинзоновой “умной справедливости”, включая прописанный отдельной строкой призыв Бори пойти против устаревших морали и канонов во славу рациональности. Ветхозаветное “Не убий” — минимальное условие перехода от конфронтации к коммуникации с Другим. “Не убий” — это то, с чего начинается инсталляция общества с прилегающими к ней нравственностями и праведностями.

Не думаю, что первобытные дегенераты сидели в молчаливом ожидании до тех пор, пока еврейчик Моисей, симулирующий боженьку, соизволил наскрести десяток заповедей на булыжнике. Наоборот, хочу засвидетельствовать тот факт, что т.н. справедливость не умна. Ее чувствуют, а потом уже пишут. Каменные заповеди, бумажные конституции, мозговые чипы из параноидальных сай-фаев двадцатого столетия служат дополнением к чувству, брелоком к ключам от справедливости.

“Кодекс” не заморачивается винтажным фундаментом, бросает попытки обучить Декстера паритетным взаимоотношениям с Другим. Он лишает главгероя возможности стать единицей общества, сразу переходит к программированию его социальной функции — окей, чувак, “не убием” тебя сходу не пропатчишь, значит, пойдешь работать на завод добрым сириал килла, плохишей будешь убивать, злыдней и смутьянов. Уберменшем станешь, этим, ну, ницшеанским суперменом.

Декстер — идеальный человек эпохи развитого модерна. Симптоматично, что в восьмом сезоне очутилось, что синтезом “Кодекса” занималась первоочередно нейропсихолог доктор Вогель, тогда как коп Гарри переходит из разряда авторов в заказчики и редакторы. Сценаристы нагнали такого пафоса, что майамский маниак Декстер Морган начинает реферировать к какому-то Манхэттенскому проекту, к ядерной бомбе, слагаемой безумными учеными под надзором каменнолицых воевод.

В некотором роде так оно и есть. Декс функционирует на правах нелицензионного оружия возмездия. Не путайте с уберменшем, как это делает доктор Вогель, прозвав себя духовной мамашей Декстера. “Психопаты, — декларирует она. — Это не ошибка природы. Это дар. Они как Альфа-самцы,которые помогали выживать человеческой расе достаточно, прежде чем прийти к цивилизации. Вид избранных. Знаешь ли ты, что психопатические отклонения можно найти у самых успешных руководителей? Лучших политиков? Без психопатов человечество бы не выжило”.

Как говаривал Ницше, внезапно облюбленный Барбинзоном, человек есть нечто, что должно превзойти. Я бы хотел показать им обоим Декстера — низость человеческую, кунсткамерного уродца, с таким трудом проращенного титулованной докторихой наук и легендарным госслужащим. Декс, как было установлено, не единица общества. Он меньше человека, он сервис для людей, одушевленный бытовой прибор, а конкретно оператор со знаком минус, который запрограммирован нападать на отрицательных типов и выдавать в результате несомненные плюсы для социума.

Очередная алгебраическая абракадабра, изничтожающая гармонию. Если Борис Барбинзон единожды разъял музыку, как труп, и переключился на видео, то Декстер вынужден раз за разом проводить постылое патологоанатомическое исследование, сближающее его на некоторое время с Другим. Не наученный коммуникации, психопат проявляет свой интерес к человеческим особям через агрессию. Вот и весь его Темный попутчик, никакой психологической травмы, тем паче аномальной мистики тут нет.

Расчленять и потрошить, сканировать людскую плоть в мельчайших деталях — значит контактировать. Об этом говорится уже на разгоне сериала, в стартовой заставке, где за Декстером, собирающимся выйти на улицу, во враждебный социум, пристально следят глазницы макрообъективов. По аналогии профессора сутулятся над микроскопами, вглядываясь в истлевающую материю жизни. Они, как и Декс, выдрессированы умным модернистским кодексом, столь же всеобъемлюще рациональным, сколь и неправедным.

Мы не знаем справедливости. Мы ее чувствуем. Так постоянный научкор “Метрополя”, иже с ним бессменный и безвыездный фельдшер нашей редакции, Боря Барбинзон не может быть уверен в том, что я, нахлеставшись медицинского спирта в прозекторской, не перережу ему горло осколком мензурки. Так я могу рассуждать лишь гадательно, не укоренит ли Барби во мне свой перочинный скальпель после публикации этой заметки.