Моя дача началась с того, что одним весенним днем мы с папой отправились на вокзал и сели в электричку. Я не помню подробностей пути, но очень хорошо помню, как впервые увидел длинную ложбину, заросшую редким ельником и осиной. Нас было несколько десятков человек с топорами. Папа привез с собой туристический топорик в брезентовом чехле. Мне очень нравился тот топорик с удобной рукояткой, облитой резиной. Но папа не разрешал мне с ним играть. Очевидно, топор оказался говенным, потому что я помню как он матерился сквозь зубы, борясь с ускользающим осинником. Под ногами была абсолютно безжизненная земля — песок и галечник.

Думаю, это был эпический день. Как если бы путешественники впервые высадились на суровом берегу, понимая, что проведут здесь остаток своей жизни. Я тоже был одним из этих пропащих, но был слишком мал, чтобы вообразить, что из этого выйдет.

 

С какой стороны ни посмотри, дача была суперидеей. Безотказный клапан для стравливания недовольства: будет ли у вас желание бухтеть о положении дел в стране, если вы отбарабанили неделю на основном месте, а выходные – на даче? Человек мог копить пар сколько угодно, но в субботу он выезжал на пьянящий воздух, брал в руки навозную лопату с лейкой и два дня беспощадно вкалывал. Государство обдурило нас дважды: миллионы получили иллюзию частной собственности и задаром облагородили бесплодные участки почвы вокруг городской черты, на который иначе никто никогда бы и не позарился.

Два дня напряженной еботни на глазах у соседей. Наши помидоры будут не хуже ихних. Чужие огурцы, соседские жопы – все на виду, все в двух шагах. Никакого личного пространства. Каждый легко может определить, кто побеждает в гонке вооружений, просто заглянув через забор.

На том куске пустыни, которую получили мы, отказывались расти даже лишайники. Поэтому, как только участки были размечены, на них немедленно начался завоз почвы. Кто-то открыл свой подпольный бизнес и обогатился. За грузовики с грунтом происходили настоящие битвы. Но они были ничто по сравнению со страстями вокруг навоза.

Были торжествующие победители и горькие проигравшие. Мама сияла новостью о том, что ей удалось перекупить партию навоза, заплатив больше конкурента. Какой простор для борьбы! Людям отчаянно недоставало в жизни драмы, самая небольшая ее порция заставляла глаза гореть огнем.

Сосед Петя поставил свой забор так, что отхватил у нас десять сантиметров земли. Нахуя ему нужны были эти жалкие сантиметры? Были ли они так важны нам? Неизвестно. Известно только то, что сосед Петя был заклеймен как гондон и вор и останется таковым навеки.

То, что начиналось, как безобидный проект родителей, очень быстро переросло в гигантскую бездну, сосущую время и деньги. На первых черно-белых фото я вижу себя, сутулого мальчика с пятнышком герпеса на губе, несущего длинную балку. Папа — на другом конце. Вокруг каменистая пустыня, на которой какие-то оборванцы возводят неказистые замки.

Был куплен квадратный панельный домик. Его собрали и покрыли шифером крышу. Ушлые наёмные распиздяи уговорили нас класть шифер на голые балки, и осенью тепло уходило через крышу, а папа материл подонков и собственную доверчивость. Потом строилась летняя кухня на низком бетонном фундаменте. Папа тесал опорные столбы и топором рассадил себе мякоть ладони около большого пальца — стоял и рассматривал открытую рану, осторожно раздвигая края. Его спокойствие поразило меня не меньше вида свободно прыгающей с его ладони крови. До этого я видел лишь свинину, которую мама разделывала на суп. Я не был испуган, но внутри меня как будто повернулся какой-то выключатель.

Следующей была возведена бетонная стенка вокруг участка, высотой сантиметров в пятьдесят. Ничего у нас никогда не делалось наполовину — стена сразу получила кличку «Великая Китайская». Жертвы при строительстве были сопоставимыми: мы по очереди надрывались, таская щебень с близлежащего карьера. Красивый щебень, будто бы раскрашенный художником — ни один кусок не был похож на другой. Я бросал его в тачку лопатой, которую привозил с собой. Пятьсот метров с гремучей тачкой туда и пятьсот – обратно, но уже под грузом. Не помню, сколько тачек я перетаскал таким образом, помню, что это было чертовски утомительно. Мне доводили дневной план по количеству щебня на день, и начиналась погибель.

В сезон вся семья отправлялась на эти галеры каждые выходные, безо всяких исключений.

Когда я дорос до протестов, против меня стали применяться всевозможные средства манипуляций: шантаж, давление на совесть, прямые угрозы. Мои родные, люди скорее мягкие, в вопросах рабского труда оказались неуступчивыми, как если бы вели переговоры с террористами. Девизом было: «Ах, не хочешь работать? А овощи есть хочешь зимой?» Я был типичным старшим ребенком, под завязку полным запретов, принудить меня не составляло труда. Я обычно обижался и начинал дуться, в таком виде меня засовывали в душегубку электропоезда и доставляли к месту работ.

Страсть людей к труду достигала абсурда. Мама как-то выговарила мне за то, что я недостаточно напряженно трудился.

Мы выворачивали из почвы громадные ледниковые валуны, возводя крыльцо, и мешали бетон центнерами. Блядская дача требовала покраски каждые два года и каждый раз для этого приходилось удалять старую облупившуюся краску. Родители ездили за несколько километров на ферму и привозили каждый по два ведра жидкого навоза, прикрученных к велосипедному рулю. Они со смехом рассказывали истории о том, как кто-то из соседей грузил навоз в багажник «мерседеса». Идея возить навоз мерседесами казалась им идиотской. Странно, думал я, а велосипедом его возить – нормально?

Однажды мне было дано задание отвезти на дачу картонную коробку семенного картофеля. Я взял коробку, перевязанную веревкой и поехал с ней на вокзал. Она оказалась тяжелой, как труп. От станции до дачи было около трех километров пешком. Веревка впивалась мне в пальцы, коробка отрывала руки. Я дотянул ее до места назначения с огромным трудом, ни разу не задавшись вопросом – почему семенной картофель весит, как свинец? Оказалось, под слоем картошки на дне коробки была сложена старая сантехника – латунные краны, чугунные колени и трубы. Выбросить ее было нельзя по вечной советской привычке – а вдруг пригодится? Этот же девиз применялся и в отношении одежды: из-за вечного дефицита все советские дачники напоминали грязных бездомных.

Подозреваю, что в Советском Союзе периода упадка люди настолько истосковались по осмысленному труду, что дача стала единственной отдушиной, где результат безусловно зависел от затраченных усилий, чего не бывало на производстве. Дача вдруг оказалась оазисом социальной справедливости в ненормальной стране, где одни делали вид, что работают, а другие делали вид, что платят. Закат дачи, как явления начался ровно с открытием сезона накопления первичного капитала. Площади, ранее безраздельно принадлежавшие кабачкам и патиссонам, стали заполняться банными кубиками, газонами и яркими образцами шизоидной деревянной скульптуры авторства хозяев.