Дорога шла в гору, с обеих сторон росли пирамидальные секвойи, идеальные, как ракеты.

От остановки автобуса приходилось ехать до дома на велосипеде. Сестра жены с семьей на выходные уехали на фестиваль здорового образа жизни в Неваду. Оттуда они обычно привозили рассказы о людях, нашедших способ питаться воздухом и солнечным светом. Они терпели меня под своим кровом, а я делал вид, что верю в эту хуйню.

Дом был в моем полном распоряжении.

Я положил сыр в холодильник, чтобы он немного затвердел. Порезал лайм, вытащил на свет солонку и одинокую рюмочку. В этом доме годами не пили ничего, кроме воды. Я сполоснул рюмку и насухо вытер ее салфеткой. Налил первую стопку, лизнул, выпил, раздавил языком лайм. Потом включил телевизор и достал второй сезон The Office.

110-7169435

Следующим эпизодом, который я помню отчетливо, был эпизод в душевой. В шесть утра понедельника я стоял под ледяной струей, и мне было жарко. Вы замечали, как после нешуточной пьянки всегда жарко? Я стоял и смотрел в стену, пытаясь схватить реальность за руку и подтащить поближе.

Самым важным вопросом для меня был следующий: куда девались двое суток и как я их провел? Недопитую текилу я похоронил под корягой, смотреть на бутылку я все равно не мог. Не знаю, как в тот день я доехал до Санта Круз, ни разу не сблевав. Автобус сорок пять минут шел по дороге, состоящей из одних поворотов, и вез тридцать человек, большинство из которых были школьниками в разгаре пубертата. Школьники пахли не хуже скунсов, остальные пассажиры просто годами не мыли ног.

Тот день в офисе я чудесным образом прожил, ничем себя не выдав и дыша в сторонку. Меня оставили в покое — труд бухгалтера иногда напоминает труд астронома.

К концу дня ко мне стала возвращаться память, как если бы подброшенные в воздух кусочки паззла медленно падали на стол, складываясь в картину. Я вспомнил, как смотрел сериал, одну серию за другой, и уровень текилы в бутылке падал все ниже. Почувствовав голод, начал есть, как обычно ешь по пьянке – без разбора, как собака. Когда я понял, сколько и чего съел, мне стало стыдно и я остановился.

25-3323664

Дальше стало хуже. Опьянение достигло того эйфорического момента, когда уже все нипочем, тогда я включил скайп и стал набирать номера. Я не выбирал, кому, а просто шел сверху вниз по списку контактов. Родители, близкие друзья, дальние друзья. Потом шапочные знакомые, забытые собутыльники и прошлые любови. Я звонил им на городские и на мобильные. Никто не мог спрятаться. Вы замечали, как с годами список абонентов начинает напоминать кладбище? Там все больше записей, о которых не хочется и вспоминать, людей, которых презираешь, не имея смелости сказать им в лицо. Этим я тоже позвонил. Я набирал номера, слушал голоса спящих или едва вылезших из постелей, людей с похмелья и с зубными щетками во рту. Удивленные, недовольные, раздосадованные, безразличные.

Ага, думал я, пока ледяные струйки били мне в лицо, вот ты какая, ностальгия. Ходишь тихо, жалишь больно.

Блядский Маслоу со своими потребностями – сперва думаешь о том, как найти работу, и это все, что нужно для счастья. Потом снимаешь квартиру, перестаешь спать на надувном матрасе, впервые видишь Сан‑Франциско. А однажды вдруг выясняется, что тебе необходимо подтверждение того, что ты вообще существуешь. И ты готов искать его у людей, которых с облегчением забыл.

Кто-то однажды сказал мне – я ем сушки. Сушки, черт возьми, как я мог забыть про сушки? Ванильные сушки с маком, трескучие, не мягкие и не твердые. Потом бублики — я никогда особенно не любил бубликов, но вспомнил, как покорно они ломаются в руке, а потом их запиваешь ледяным молоком. Написал рассказ о селедке, который сам не мог читать без потоков слюны, а ведь в Калифорнии ее невозможно найти. Друг привез мне крохотную банку консервированной сельди, которую я растянул на пять ужинов. Пересоленую селедку с растворенными косточками, которую дома ел только от отчаяния.

Я вдруг начал скучать по облакам. Мне хотелось, чтобы синюшные тучи подползали от горизонта, сбиваясь в одну гигантскую перину и можно было сидеть и гадать, когда же ударит, прорвется и польет? А ведь уезжая из дома, я думал: кто-нибудь, остановите эту ебаную воду, пока у меня не выросли жабры.

34-9701785

Средиземноморский климат — это как есть торты восемь месяцев подряд. Каждый день я выходил из дома в яркий солнечный свет и смотрел на небо без единой морщинки. Я искал себе облака, как ищут собеседника после запоя, но мне показывали лишь автографы самолетов и скрипучих чаек. Желтая-желтая измученная трава, сухая земля, на которой растут самые выносливые из деревьев. Леса высыхают до степени пороха, загораются при любой возможности.

Я помню все места в округе, где растут березы, кроме шуток. Не березовые рощи или леса, просто одиночные деревья. Сергей Есенин мог бы мной гордиться.

«За рубежом грибных лесов нет», — вам смешно, а профессор, хоть и был по сценарию датчанином, говорил о Калифорнии. Нет грибов, потому что нет дождей, а дождей нет с апреля по ноябрь. Сухой лес без привычных влажных закоулков, грибного духа. Как будто все почистили пылесосом.

44-6421962

Потом листопад , где он? Деревья стоят зелеными круглый год и листва у них пыльная, пока в декабре не придут дожди и не отмоют ее до блеска. Никто не метет листьев и не жжет костров, не пахнет дымом. Осень ли это? Тут вообще ничем не пахнет, кроме стирального порошка и еды. Случайный мексиканец обдаст иногда запахом парфюма и я верчу головой, не понимая.

Мимоза всегда была для меня маленьким пучком цветов, которые плохо одетые люди продавали втридорога один раз в год. Оказалось, что мимоза – это дерево высотой с трехэтажный дом, и его запах слышно за сто метров. Одного дерева достаточно, чтобы на две минуты сделать счастливыми всех женщин в Минске. Как это несправедливо.

В среднем раз в год меня посещают москиты. Скоро я начну встречать их слезами умиления, потому что они выглядят точь-в-точь, как комары. Непохожие на белорусских, застенчивые, медленные москиты. Их надо приглашать присесть, чтобы рассмотреть получше: деликатные крылья, нос-карандаш.

54-9666285

Как зорок становится глаз на знакомые лица! Зрение мгновенно выхватывает круглые славянские физиономии среди рыбьих лиц, к которым уже привык за пять лет. Свежих туристов из родных краев за версту видно по виноватым выражениям лиц и напряженной посадке, они всегда готовы воскликнуть – я сейчас все объясню! Вы не так поняли!

Английская речь стала более-менее распадаться на знакомые слова лишь после трех лет жизни в Калифорнии. Когда я добился в этом прогресса, то вдруг обнаружил, что мне доставляет детское удовольствие разговаривать вслух на «трасянке» – смеси белорусского и русского языков, которую любой образованный человек слушает с пренебрежением. Я вертел на языке словечки вроде «жэншчынка», бессмысленно улыбаясь. Национальная идентичность превратилсь в важный элемент душевного комфорта. В северной Калифорнии я вдруг стал бОльшим белорусом, чем когда-либо был в моей жизни.

Ежегодно я приезжаю домой, в отпуск. Есть очень точное английское выражение, которое описывает мой родной город: time capsule. Капсула, которую заложили в грунт для развлечения потомков. Место, где время остановилось. Такое ощущение, что здесь ничего не меняется. Разве что дрянные евроремонты показывают свое исподнее тут и там, да точечная застройка — то, что не сделали с городом немцы, теперь доделывают турки.

63-8776558

Время жизни моей ностальгии, как правило, равняется одной неделе. Неделю я хожу по улицам, пугая граждан неуместной улыбкой, разглядываю подворотни, поливальные машины и сталинский ампир. Запасы Калифорнии во мне постепенно убывают. Город пьет из меня, как из колодца и играет, как на тромбоне, выдувая понемногу солнце и океанский бриз. Усталые люди в вечном трауре по собственной жизни. Нервные автомобилисты, очереди с разбухшими медицинскими карточками, менты, напоминающие амбарных крыс.

Потом я смотрю, как в иллюминаторе проплывают дождевые облака и думаю: «Куда человека ни сунь, он везде ноет».