В последнее время ученым удалось кое-что понять о природе этого феномена. В одном из последних исследований указывается на «разрыв связи» между обонятельным центром мозга и системой языка. В то же время лингвисты, работающие с аборигенами Юго-Восточной Азии, представили новые результаты: они усомнились в справедливости общепринятого мнения, согласно которому все люди описывают запахи одинаково плохо.

1_d0b2d180d0b5d0b7_d0b7d0b0d0bfd0b0d185d0b8-2464492

Психологи отмечают, что обычные люди без специальной подготовки способны опознавать известные запахи, вроде кофе или подсолнечного масла, примерно в половине случаев. «Если бы кто-то показал такие же скромные результаты в тесте на визуальное определение знакомых предметов, его бы направили к невропатологу, — говорит Джей Готтфрид, невролог из Северо-Западного университета, Иллинойс. — У людей как будто существует неврологический дефект в области определения запахов».

В чем бы ни была проблема, она, скорее всего, не в способностях нашей обонятельной системы. У людей есть около 400 различных типов рецепторов для восприятия ароматических молекул. Число довольно небольшое для млекопитающих, но его вполне достаточно — по крайней мере теоретически, — чтобы различать триллион различных запахов.

Когда люди — по крайней мере англоговорящие — характеризуют запах, они в первую очередь называют его источник: апельсин-овый, дым-ный и т. д. Это вполне естественно, но другие сенсорные впечатления мы описываем принципиально иначе. Слова типа «белый» и «круглый» называют визуальные свойства объекта, но не объект как таковой: такими свойствами может обладать как мячик для гольфа, так и луна. Точно так же звук может быть «пронзительным», вне зависимости от того, издает его птица или кипящий чайник.

Лучше всего описывают свои обонятельные впечатления те, кто зарабатывают этим на жизнь: винные критики, создатели парфюмов и др. Впрочем, эксперты тоже часто обозначают ароматы через сходные по запаху вещи (возможно, это вчерашнее бордо отдавало графитом, черной смородиной и камфарой). Их описания не всегда понятны простым смертным вроде нас, особенно когда начинает употребляться абстрактная лексика.

2_d0b2d180d0b5d0b7_d0b7d0b0d0bfd0b0d185d0b8-1609095

В Северо-Западном университете локтор Готтфрид изучал людей «на другом конце спектра» — пациентов с так называемой первичной прогрессирующей афазией, которым хуже всех удается описывать запахи. В отличие от пациентов с болезнью Альцгеймера, их проблема связана в большей степени с речью, чем с памятью.

У пациентов с афазией особенно плохо получается опознавать обычные запахи, вроде запахов роз, лука или бензина: они отвечают правильно всего в 23 % случаев (контрольная группа отвечает правильно в 58 % случаев, как сообщили Готтфрид и коллеги в статье, опубликованной в журнале Brain в прошлом году). Однако когда ученые предложили тем же пациентам с афазией выбрать название запаха из списка, они справились почти так же хорошо, как и контрольная группа. Это заставило Готтфрида предположить, что а) их обоняние не пострадало, б) несмотря на афазию, они знают правильные слова. Скорее, дело в связях между обонятельным центром и частями мозга, ответственными за речь, считает ученый.

В исследовании также присутствовал компонент брейн-имиджинга: опираясь на данные сканирования на аппарате МРТ, исследователи выяснили, что люди, испытывавшие наибольшие проблемы с называнием запахов, имели повреждения в передней части лобной доли мозга.

Последнее исследование Готтфрида, опубликованное в Journal of Neuroscience, тоже указывает на эту зону мозга как на ключевую в процессе передачи информации между центрами обоняния и речи. На этот раз Готтфрид и его коллеги попросили здоровых волонтеров опознать часто встречающиеся запахи; в это время датчики ЭЭГ и функциональной МРТ записывали их мозговую активность. Выяснилось, что в среднем две зоны мозга активируются при определении запахов: передняя часть височной коры (тот же участок, что был задействован в более раннем эксперименте с участием пациентов с афазией) и орбитофронтальная кора — зона, расположенная сразу за глазами, которую часто связывают с принятием решений (но, как и многие другие участки мозга, она, предположительно, обладает и другими функциями, и о большинстве из них нам почти ничего не известно).

Как отмечает Готтфрид, обе эти зоны получают прямой сигнал от грушевидной доли коры головного мозга — основной «ретрансляционной станции» для обонятельных сигналов. Возможно, именно прямая связь между обонянием и речью — причина того, что мы испытываем трудности при описании запахов. Информацию, поступающую от обонятельной системы в языковой центр мозга, можно сравнить с парой строк, накорябанных на салфетке: она обработана значительно меньше, чем информация, пересылаемая центрами зрения и слуха, которая больше похожа на отредактированный черновик, поскольку успевает пройти ряд дополнительных этапов обработки в специализированных сенсорных зонах мозга.

Этот неврологический провал коммуникации может не быть всеобщим, заявляет Азифа Маджид, психолингвист из Университета Неймегена в Нидерландах. Маджид работала с двумя популяциями в Юго-Восточной Азии, языки которых описывают запахи совсем не так, как английский.

3_d0b2d180d0b5d0b7_d0b7d0b0d0bfd0b0d185d0b8-4748827

Маник — язык, на котором говорит небольшая группа кочевых охотников и собирателей в южном Таиланде. Запах — это одна из важнейших составляющих всех сфер их жизни, от добычи пропитания до использования лекарственных трав и проведения ритуалов. «Например, теледу, или свиной барсук (Arctonyx collaris), описывается как „пахнущий“ [caŋə] (приятный запах, который часто ассоциируется с разной едой) — в сухой сезон, — пишут Маджид и ее коллега Эвелина Внук в исследовании, опубликованном в этом году в журнале Cognition.

— Впрочем, в сезон дождей барсук издает неприятный запах, напоминающий запах варана». В языке маник, в отличие от английского, очень богатые возможности описания запаха через абстрактные свойства, а не через их источник, отмечают Маджид и Внук.

То же самое верно и для языка джахаи, на котором говорят на Малайском полуострове, пишет Маджид в другой статье для Cognition. Вместе с Никласом Буренхультом она провела тест, в котором приняли участие 10 носителей джахаи и 10 носителей американского английского, чтобы сравнить их способности к описанию распространенных запахов. Тех же участников попросили назвать и серию цветов. Англоговорящие испытуемые были очень последовательны в обозначении цветов: разные люди использовали одни и те же слова, — но в описании запахов царила полная неразбериха. Носители джахаи, напротив, куда чаще соглашались друг с другом в назывании запахов. В сущности, запахи они называли так же слаженно, как и цвета, хотя цвета описывали менее согласованно, чем носители английского.

Как и те, кто говорят на языке маник, носители джахаи используют при описании запахов абстрактные категории, которые отражают важность запаха в их жизни. Джахайское слово [cŋəs], например, очень грубо можно перевести как «пахнуть чем-то съедобным» (так, как пахнет приготовленная еда или сладости), а [plʔɛŋmeans] означает «пахнуть кровью, которая привлекает тигров» (как раздавленная вошь или беличья кровь).

По мнению Готтфрида, открытия Маджид дают основания предполагать, что использование в некоторых языках абстрактных характеристик, которые охватывают много запахов сразу, позволяет людям обходить неврологический «дефект» в определении запахов. Другими словами, не исключено, что определить абстрактный термин, который описывает запах, проще, чем точно указать прямой источник аромата.

Сама Маджид предпочитает другую интерпретацию. Она предполагает, что в некоторых культурах люди справляются с дефектом описания запахов путем изменения собственного мозга: «Чтобы носители языка джахаи были способны говорить о запахах так, как они это делают, зоны мозга, обрабатывающие языковые данные, должны иметь доступ к обонятельной информации, — пишет она. — Можно предположить, что усвоение „языка запахов“, который люди „выучивают“ в детском возрасте, — важнейшая составляющая этого процесса».