cleon-peterson-solo-exhibition-541-5765327

Конец 2004-го. Зима. На Думской улице открыли бар “Дача”, где, по слухам, тусуются иностранцы и бабы, которые им легко дают. Питерский городской невроз: Наши Бабы дают иностранцам. Возможно, именно поэтому спустя два года молодые люди Петербурга станут пытаться выглядеть как иностранцы, и из этого и сформируется главная субкультура конца 2000-х — хипстеры.

Думская улица пустынна, это кажется теперь удивительным, я закрываю глаза и вижу сейчас её именно такой. Достаточно пустой переулок в центре города, ночь, холодно и нет никого. Подхожу к нужной двери.

— У нас закрытая вечеринка.

Кажется, слышу эти слова в первый раз. А ведь выгляжу я прилично: кофта с Кобейном, купленная в Германии, вельветовая куртка, рэперская шапка натянута на глаза.
Разворачиваюсь и грустный иду во тьму. Через пару метров встречаю знакомого гардеробщика из клуба «Молоко», он берет меня с собой, и мы попадаем внутрь. Внутри действительно много иностранцев и не очень красивые девушки. Нет ещё коктейля «Боярский» и «Василеостровского Темного». Да и денег кутить в барах тоже нет. Взгляды девушек распознают во мне русского и разочаровано ищут другого партнера. Выпив кружку пива, выхожу на пустынную Думскую и иду к метро.

2005-й. Лето. На Сенной площади мой приятель Никита Буч обнаружил магазин просроченных продуктов. Он покупает там Red Devil за 5 рублей, я этим пойлом брезгую. Пью «Виноградный День» — мы его открыли с другим моим товарищем, храбрым барыгой Гошей с улицы Червоного Казачества. На Думской можно встретить Гошиных друзей — все они фашисты из банды Боровикова, наркоманы, продавцы детской порнографии на рынке «Юнона», но удивительно модные люди. В «Даче» сидят стареющие хардкорщики с забитым телом, молодые антифашисты в сильном подпитии и все те же иностранцы. Один из них — итальянец и чемпион мира по шашкам Лука. С Лукой я познакомился возле ИМОПа, общежития для иностранных студентов Политеха. Когда я с ним, все женщины мои. Вернее, наши.

В августе я последний раз в жизни поеду в Токсово, чтобы собрать поганки. В дурном безумном трипе отправлюсь на Думскую. Двери не открытых ещё баров окажутся воротами в ад, асфальт будет всю ночь дымиться, а я в нем тонуть. Красная башня Думы искривится в зловещей улыбке и окажется Алым Королем из “Темной башни” Стивена Кинга. Через 3 дня я поклянусь себе больше никогда не есть грибы и это обещание сдержу.

2006-й. Весна. На Дворцовой площади открыли бар “Новус”, внизу продают пирожки, сверху играют диджеи. Вчерашние дети, которые через 2 года облачатся в зауженные штаны, спариваются прямо в арке главного штаба. Я прихожу сюда каждые выходные, иногда в будни. Мне, 19-летнему, здесь гарантированно можно снять ровесницу, потому что иностранцы сюда не ходят, а девочки удивительно приветливы.

9 Мая я собираюсь в “Новус”, мои бывшие одноклассники идут на MayDay. Я просвещаю их, что рейвы — вчерашний день, а все тусят по барам, но они все равно отправляются в “Юбилейный”. Иду с ними, будто провожать. У самых касс друзей с таблетками прихватывает ОМОН, я убеждаюсь, что сделал правильный выбор, и отправляюсь в сторону Биржевого моста. На Думской той весной я бывал редко.

2006-й. Лето. На Думской открыли второй бар — “Фидель”. “Фидель” демократичнее “Дачи”, но публика тут постарше, чем в “Новусе”. В “Фиделе” сидят студенты, те же иностранцы, все те люди, которых ещё не успели окрестить хипстерами. Здесь так же могут возникнуть проблемы со входом, пускают далеко не всех. Около баров можно заметить беспризорников, они допивают из пивных бутылок, оставленных у входа, и нюхают растворитель из черных коробочек от фотопленки. С беспризорниками сидят бродячие псы, а в паре метров от них распивают вермут те, кого не пустили внутрь. В этой компании часто тусуюсь и я, хотя через некоторое время фиделевская охрана начинает узнавать меня в лицо и двери для меня становятся открыты всегда. На это не влияет даже то, что я нищий студент, и чтобы хоть как-то напиться внутри бара, я проношу малек водки в длинных футбольных гетрах под штанами. Когда напиться тянет особенно сильно, я выливаю малек в оставленное кем-нибудь пиво и наслаждаюсь этим коктейлем всю ночь, исход которой совершенно непредсказуем.
Зима 2007-го. Как это обычно и бывает в скучный зимней вечер, не предполагающий выезда за пределы района, я случайно встречаю каких-то неблизких знакомых, еду тусить с ними в «Фидель», где знакомлюсь с девушкой, которая перевернет мою судьбу на все последующие годы. Эта история имеет мало отношения к Думской, и все же, за эти пять лет я отгуляю не на одной и не на двух свадьбах, сыгранных парами, познакомившимися именно там.

Лето 2007-го. Клуб «МОД» на Конюшенной площади работает уже год, к лету 2007-го сюда приходит публика из закрытого “Новуса”, они носят узкие штаны, угорают по панку 77-го года, многим из них нет ещё и шестнадцати. Барная жизнь в Петербурге совершает резкий скачок. На Думской улице открывается «Белград» и ещё несколько заведений по перпендикулярной Ломоносова. В здании торгового центра Перинных Рядов работают Shine и «Людовик», где танцует мажорная гопота. Впервые громко звучат словосочетания “Европейская барная культура”, “Улица Баров”.

И действительно, в то лето по ночам тут заметно больше народа, чем днем. Первые уличные толпы на ночном Невском, первые переходы из бара в бар, за ночь посещается 5-6 мест. Много секса в туалетах (особенно в “МОД”е), много наркотиков и алкоголя, много песен типа YMCA и I’m sexy motherfucka. У всех много денег. 2007 год — расцвет потребительской стабильности. До кризиса ещё год. Все начинают пить исключительно вискарь или текилу. И ещё, перед расставаниями с новыми знакомыми теперь спрашивают — «Ты есть Вконтакте?».

Одним сентябрьским утром я увижу, как милиция накрывает труп беспризорника, видимо, отравившегося растворителем прямо на углу Думской и Ломоносова. Пробежит бесхвостая бродячая собака, а я с какой-то незнакомой компанией отправлюсь на очередную, забытую уже, вписку.

2008-й. Дважды, весной и летом, я попадаю в больницу с острым панкреатитом. Врачи оставляют мне максимум 2 года, если не брошу пить. Пить я, естественно, не бросаю, и сразу из больницы еду на Думскую. Здесь все как в прошлом году, но ещё хуже. Хуже и мое состояние, в тот год я не помню себя трезвым. Вокруг безумие, остервенелый секс, битое стекло, драки… много драк… Новые бары на Думской вырастают, как грибы после дождя. Не мешает даже отрезвивший весь мир финансовый кризис. У сформировавшийся тут за четыре года касты барных алкоголиков и без кризиса с деньгами туго, но на бухло хватает всегда. Однажды я засну где-то на Петроградской, а проснусь в подсобке клуба Shine, другой раз просплю центр и впишусь в пьянку гастарбайтеров на Проспекте Ветеранов. Несколько раз буду унижен и избит ментами. Буду врать, придумывать биографии на вписках, динамить людей, воровать, закусывать водку разбитыми иллюзиями. Думская будет все так же кишить биомассой, частью которой так приятно себя ощутить. В тот год произойдет много чего ещё, и ещё больше того о чем я совершенно не помню и не собираюсь никогда в жизни вспоминать. Апогей.

2009-й. Весна. Лучшая весна в моей жизни. Я бросаю пить навсегда. Делаю это, что естественно, с разбитым на Думской лицом и сломанным носом. Целыми днями я работаю, благо телевидение позволяет завязавшему алкоголику уйти в производство с головой. Думская теперь где-то в параллельном от меня мире. Там, как на Западном фронте, без перемен. Туда уходят в загул расставшиеся с парнями подруги, танцующие опрокидывают столы, открывается ещё несколько заведений, в которых я никогда не был. Меня редко тянет туда, а недавние воспоминания окрашиваются реальным ужасом. Когда я вспоминаю, что я там творил, хочется снова нажраться. Уже от отчаянья.

2010-й. Кажется, на Думской улице я не был вечность. Моя жизнь — ад прямых эфиров, семейные ужины и крепкий сон без сновидений. Летом меня отправляют снимать ночной город для межпрограммных обвязок. С оператором Андреем Дворниковым, отбегавшим 5 лет по Чечне в 90-х, мы едем на Думскую.

Если бы он не произнес тогда “знакомая обстановка” — эту его реплику следовало бы придумать. Происходящее напоминает гражданскую войну в негритянских кварталах. Опытный Дворников на 40 минут исходника успевает запечатлеть три драки. Он делится техникой: поворачиваться туда, где гремит. В разгар съемки к нам подходит молодой сотрудник УВД и просит снять передачу об этом месте. “Самая плохая статистика в городе,” — замечает он. От него пахнет спиртным, у него грустные глаза. “На работе?” — спрашиваю. Он кивает. “Одних изнасилований по 3 в неделю”. На фоне беснующийся нечисти он выглядит Д’Артаньяном. “— А для чего хоть снимаете?” – спрашивает, уходя. “— Достопримечательности Петербурга,” — отвечаю я честно.

2011-й. Весной бес, ударивший в ребро, тянет меня на Думскую — просто так. В «Фиделе», превратившемся в заблеванный сарай, я встречаю знакомого полярника. Ему 27, но выглядит он на 40. Понедельник. Говорит, приходит сюда ежедневно. “— Бабы?” – спрашиваю. “— Какие бабы? — смеется. — Хуй не стоит”. И повторяет это несколько раз мне в ухо: “От водки хуй не стоит.”

На выходных я наблюдаю, как в позе, которую обычно обводят мелом, посреди улицы лежит тело человека, истекающее кровью. К телу приближается другое тело и тут же получает удар с вертушки по почкам от прилетевшего из ниоткуда полураздетого бойца. Я отчетливо слышу, как внутри у новой жертвы что-то разрывается. Мне хочется стать тенью. По разрушенной галерее, как по окопам я быстрым шагом удаляюсь с Думской, чтобы больше никогда на неё не возвращаться.
Знакомый DJ, бывший хардкорщик, который ставит тут пластинки, рассказывает страшилки. Про то, как пришли хачи с бейсбольными битами и били каждого кто выходил, как кого-то зарубили топором, как шестерка с чеченскими номерами похитила какую-то девушку и протащила её парня на капоте 300 метров. Про пробитые головы и изнасилования на ступенях Думы, про белые горячки и бунт зэков в «Фиделе». Время в этом месте пошло вспять и сотворило для 300-летнего города маленькое средневековье, которого у него никогда не было.

Про Европейскую Культуру больше никто не говорил. Петербуржцы перестали ходить на Думскую. Её заполнили кавказцы и жители Ленобласти. Отправляющихся на ночные прогулки в центр города предупреждали, что при себе лучше иметь нож.

2012-й. Гуляя ночью по центру, я держусь левой стороны Невского. Всё равно открытия метро лучше не дожидаться, иначе попадешь на парад зомби. Летом я переезжаю в Москву, и сидя сентябрьским вечером в маленькой комнатке, включаю на ноутбуке родной телеканал. В хронике происшествий рассказывают об убийстве на Думской. Перед тем, как показать видео, веселый в жизни и суперпафосный на экране журналист Боря Бедросов предупреждает, что слабонервным этот сюжет лучше не смотреть. Возле самого Невского, у банкомата, двое неизвестных втыкают нож в молоденького паренька. Видно плохо, но через несколько секунд темная жидкость отчетливо заполняет асфальт под ногами. Убийство произошло в 6 утра. Двое нападавших убегают. Видео зависает и остается только черно-белое изображение скатывающегося паренька и густой темной крови. Мне кажется, я схожу с ума, мне очень хочется убедиться, что реальность есть. Что сейчас не 2008 год и на этом видео умираю не я.

Чувачок, который каждый вечер поет песни возле “Фрунзенской” так, что я их слышу в открытые окна, начинает петь: “Я не знаю, но чувствую, я не верю, но верую, если вырастут два крыла, я хочу чтобы были белыми…” он поёт это каждый вечер, и обычно эта дебильнейшая песня меня жутко бесит. Но слушая её сейчас и глядя на высотку МГУ, вылезающую над кипящим безумием вечерней Москвы, мне проще поверить, что я не в Питере.

cleon-peterson-solo-exhibition-538-4247807