d09ad0bed0bfd0b8d18f-11_tverdovsky_img_9765_pasha-volkov-2022713

— Иван, одно из твоих интервью идет под заголовком: «Повесть “Класс коррекции” откровенно слабая». Не будем сейчас касаться художественного таланта Катерины Мурашовой, но не кажется ли тебе, что так отзываться об авторе книги, которая легла в основу фильма, немного неэтично?

— Я согласен. Скажу только, что повесть мне не понравилась, для сценария мы переписали все заново, и в итоге от нее осталось только название.

— Что именно изменили?

— У Мурашовой главный герой, которого зовут Юра, в конце книги умирает, причем непонятно отчего — так вот, вдруг. На его похоронах присутствует пара, которая воспитывает не понять откуда взявшегося грудного ребенка, и вот они решают назвать его Юрой. На этом конец. Я это снимать не смог бы.

— А как вообще попал на проект?

— Мне предложила поучаствовать продюсер Наталья Мокрицкая. Я прочитал повесть, встретился с детьми из коррекционных классов, увидел, что ситуация действительно очень страшная. Ведь коррекционные классы — это такие детские гетто, которые существуют сегодня, сейчас. Мне показалось важным рассказать об этом, потому что до сих пор проблема никак не затрагивалась.

— Приведи примеры этого «страшного».

— Например, в одной школе коррекционный класс находился на четвертом этаже: по каким-то ГОСТам он мог быть расположен только там. На лестницах не было пандусов, лифта тоже не было, а между тем в классе учились два инвалида-колясочника. Я спросил директора, как они вообще попадают в класс. «Ой, у нас все продумано», — ответила директор. Оказалось, что каждый день ученики, которые дежурят по школе (убирают посуду в столовой, помогают уборщицам, проверяют сменку и т. д.), приходят в школу раньше — не к 8:30, а к 8:00, чтобы поднять инвалидов на четвертый этаж. Когда мы спросили ребят, что они думают об этом, то никаких слов, кроме матов, у них не было. И это очень важно, потому что мы говорим о пропасти между классом коррекции и обычным классом, о том, как эта пропасть возникает. Вот конкретный пример, как и́менно это происходит.

— Уильям Голдинг в «Повелителе мух» заявил: создай определенные условия — и люди очень быстро потеряют человеческий облик, — и показал, как воспитанные английские мальчики, попав на необитаемый остров, разделяются на охотников и на дичь, на тех, кто травит, и на остальных, кого травят, причем травят до смерти. И советский кинематограф исследовал примеры такой детской жестокости: то же «Чучело» или «Розыгрыш». Ты как бы продолжаешь традицию?

— «Чучело» я посмотрел уже после съемок, Голдинга не читал, а жестокость в школе в порядке вещей: всегда находится человек, на котором все вымещают агрессию, такой юродивый. У меня в фильме это Беспалов и потом отчасти Лена.

— Лена — колясочница, но своим поведением отрицает свою инвалидность. Ты действительно таких встречал? 

— Я изначально делал ее сильной девочкой, которая работает на сопротивлении с обществом. Происходящее только больше бодрит ее, все сильнее побуждает что-то изменить.

— Лена — это ты?

— Наверное, отчасти. Мне сложно полностью спроецировать этот образ на себя. Каждый персонаж создается не только из моих историй.

— Как учителя реагируют на твой фильм?

— Он им активно не нравится: говорят, нет такого. Но это нормально: человек, который видит свою негативную сторону, никогда не признается, что так оно и есть.

— А сам ты у кого учился своей профессии?

— У Алексея Учителя. И он очень правильно подходил к обучению: мы много снимали, потому что кино — это тот опыт, который ты только сам можешь приобрести. Можно долго рассказывать про «как» и «что», но, пока сам не снимешь, ты не поймешь, как это работает. И под его руководством мы действительно много снимали, вместо того чтобы спать или тусоваться.

— Проблема российского кино, которую, кстати, отмечают многие кинокритики, — в том, что его герои не вызывают ни симпатии, ни сочувствия. Твой фильм — первый за долгое время — вызвал у меня пресловутый эффект забывания себя и проживания чужой жизни. Как тебе это удалось?

— Это профессия, не более того. Я считаю, что режиссер должен снимать истории, которые ему понятны, которые он видит каждый день, снимать о том, что его сейчас волнует. Тогда все получается. Я знаю режиссеров, которые в молодости снимали очень крутые картины, а сейчас делают полную чушь. Если человеку за 60, а он берется рассказывать про подростковую любовь — как он расскажет? Это в его жизни было очень давно, он все забыл.

— Иван, тебя также обвиняют — может быть потому, что ты назвал Ларса фон Триера одним из своих главных учителей, — в некоей механистичности приемов: вот здесь мы зрителю закрутим нервы, здесь немного припустим смехом, здесь пусть он снова попереживает. Ты действительно выстраивал такую «машинерию» или это получилось спонтанно?

— Это часть профессии: нельзя зрителя постоянно держать в напряжении, должен быть выход, лучше всего со смехом. И потом финальное чудо — Лена встает с коляски — должно было быть подготовлено предшествующей драматургией. А фон Триер — да, я очень много смотрел его, особенно в возрасте 15–16 лет.

— Ты много фильмов смотришь?

— Да, конечно, но я смотрю разное кино, не только артхаус. Из чисто аттракционных посмотрел недавно «Планету обезьян». Это кино без претензии на социальное осмысление, но мне понравилось. Я вообще люблю очень много смотреть: чем больше смотришь, тем лучше.

— А к социальным сетям как относишься?

— Наше поколение в них выросло.

— Тебе важно, что «43 друзьям это понравилось»? Это добавляет что-то к твоему представлению о себе?

— Это добавляет ощущение близости с этими людьми.

— А кто у тебя в картине снимался?

— Главные герои — актеры из Гоголь-центра, также были студенты и ребята, которые еще нигде не снимались. Директриса — настоящий директор школы. Сначала она приводила каких-то женщин, они меня по разным причинам не устраивали. Потом я предложил: «А почему вы не хотите?» Она: «Ой, что вы, я не актриса». Оказалось, еще какая актриса.

— Опиши свой творческий метод (судя по съемкам, он близок к документальному).

— Я не заставлял героев учить реплики. Просто давал им ситуацию, а слова они уже подбирали по ходу. Но при такой свободе актер обязан был знать своего персонажа, кто, что и откуда он, какой у него бэкграунд. Без этого невозможно. Актер должен знать, что он играет. Иногда и режиссер не знает, что он ставит. Эти вопросы: кто я? что я? и зачем я? — здесь не самые последние.

— Есть какая-то внутренняя история, которую ты непременно хочешь рассказать?

— Профессия режиссера как раз предполагает зацикленность на высказывании, отчасти на самолюбовании. Сложно сказать. Но в любом случае кино — это не вся жизнь. Жизнь гораздо интереснее любых фильмов о ней.

— Говорят, долгосрочный успех Тарковского вызван тем, что он хорошо понял: кино работает со временем, — и поэтому сознательно дистанцировался от так называемой «злобы дня», работал с вечными темами, которые будут актуальны и через 50, и через 100 лет. А у тебя как?

— Для меня как раз работа со временем — снимать то, что происходит вокруг, осмысливать те проблемы, которые сейчас беспокоят. Если вопрос, который я поднимаю, через какое-то время будет решен, то я буду только счастлив. Если через 20 лет не будет проблем с классами коррекции, будет хорошее образование абсолютно для всех — отлично. Мой фильм расскажет о времени, в которое он снят, когда всего этого не было.

— А ты вообще в вечность метишь?

— Когда только поступил во ВГИК, конечно надеялся стать великим русским режиссером. Как и все сокурсники, в общем. Сейчас уже нет. Приятно, что фильм получает призы, что я интересен журналистам, но я не готов жить только ради «Золотой пальмовой ветви» или «Оскара». Меня всегда удивляло в спортсменах абсолютно звериное желание побеждать, которое работает на уровне инстинктов. Какой ценой и ради чего — этими вопросами человек абсолютно не задается и в итоге отдает всю свою жизнь за спортивный результат. У меня недавно была смешная история. Стою на светофоре, открывается дверь, и в машину садится дедушка: «Молодой человек, подвезите». Я растерялся сначала, но потом повез. Мы разговорились. Ему 78 лет, и, как многие пенсионеры, он потерял интерес к жизни, потому что все уже попробовал и от всего устал. А вот если бы, по его словам, он занимался чем-то творческим, ему бы до сих пор было интересно жить. И тогда я очень явственно осознал, насколько удачно у меня все складывается. Я занимаюсь делом, которое люблю, получаю за это деньги, я могу вырваться на несколько дней на кинофестиваль во Владивосток. Я в этом смысле абсолютно свободен. Счастье.

— Со счастьем, мне кажется, не все так однозначно, потому что в острой форме его можно ощутить только на контрасте ситуаций: ты голоден — ты поел — ты счастлив, тебе холодно — ты согрелся — ты счастлив, ты бездельничал — ты поработал — ты счастлив. А зона комфорта быстро превращается в зону депрессии. В жизни должны быть стрессы. Кстати, съемки первого полнометражного фильма — это стресс?

— После документального кино, где съемочная группа — пять человек, было немного тяжело попасть на съемочную площадку, на которой 70 человек и ты — дирижер всего этого оркестра. Я привык работать в маленькой группе, и такое количество людей мне мешало, хотя я отдавал себе отчет в том, что каждый там нужен и все на своем месте.

— Был страх, что фильм получится неудачным?

— Это мое первое полнометражное кино, и если бы я упустил этот шанс, то второй бы, скорее всего, уже не выпал. Но страха не было — было желание снять очень крутое кино. Помню, что сильно устал на второй неделе — от постоянного присутствия людей, от общения; хотелось тишины, вплоть до того, что возникало желание просто все бросить и уехать подальше. Очень важно хорошо себя подготовить и войти в съемочный период подготовленным. Спортивные навыки здесь как раз очень хорошо проявляются: если неправильно рассчитаешь силы и нагрузку, не справишься. Потом на съемочный период все вокруг замирает, потому что ты занимаешься только фильмом. Режиссерам сериалов в этом смысле очень тяжело: они полностью погружены в работу и ничего больше не видят, голова забита тем космосом. А жизнь остается где-то позади, очень далеко.

— Не уверена, что сериал можно назвать космосом.

— Все равно, человек же искренне делает свою работу. Я, например, могу снимать и ТНТ-сериал, потому что нельзя брезговать работой — это твоя профессия, твое ремесло. У нас пожилые актеры часто говорят молодежи: нельзя сниматься в этом дерьме, сиди и жди большой роли. Но как можно говорить студенту: не снимайся, не работай? Зачем тогда учиться? Каким бы профессионалом он ни был, без работы любой навык утрачивается, за время ожидания можно забыть, как вообще все устроено. У меня был совершенно «провисший» период, когда я закончил съемки «Класса коррекции» и не приступил к новым. Я вообще не ощущал себя в профессии.

— Послеродовая депрессия?

— В общем, да. В первые дни отоспался, потом сразу стало не хватать съемок, команды. Немедленно захотелось начать что-то новое.

logo_mig-2601185