met-pic-empty-9310814

Я всегда был односторонним, меня интересовала только наука, и в молодости я сосредоточивал на ней почти все свои усилия. Лишь много лет спустя я научился рисовать, начал читать книги, но я по-прежнему остаюсь весьма односторонним человеком и многого не знаю. У меня весьма ограниченный интеллект.

Отец учил меня, используя примеры и разговоры: никакого давления — просто приятные, интересные беседы. Это дало мне мотивацию на всю оставшуюся жизнь. Именно благодаря этому мне интересны все науки.

Я — тот парень, которому в детстве дали что-то удивительное, и он постоянно ищет это снова. Я все время ищу чудеса, как ребенок — и нахожу: быть может, не каждый раз, но иногда так точно.

Моя мам обладала удивительным чувством юмора, и от нее я узнал, что самые высокие формы понимания, которых мы можем достичь, — это смех и сострадание.

Меня воспитали в еврейской религиозной традиции — но в то же время отец рассказывал мне о мире. Когда я слушал наставление раввина о каком-нибудь чуде, например, о кусте, листья которого дрожали без ветра, я пытался приспособить это чудо к реальному миру и объяснить его через явления природы. Идя в школу, я услышал слабый шум: несмотря на то, что ветра не было, листья на кусте немного покачивались, потому что они находились в таком положении, что создавали резонанс. Тогда я подумал: «Ага! Это хорошее объяснение видения Илией куста, листья которого дрожали без ветра!».

met-pic-empty-9310814

Моя будущая жена Арлин мучилась с домашним заданием по философии: «Декарт начинает с утверждения «Мыслю, следовательно, существую» — и заканчивает доказательством существования Бога».
— Невозможно! — сказал я, даже не остановившись, чтобы подумать, что сомневаюсь в словах великого Декарта. (Этой реакции я научился у своего отца: не признавай абсолютно никаких авторитетов; забудь, кто это сказал и, вместо этого, посмотри, с чего он начинает, чем заканчивает, и спроси себя: «Разумно ли это?»).

Когда-то считалось, что человеческие возможности не развивались, потому что большинство людей были невежественными. Но, получив универсальное образование, все ли люди могли стать Вольтерами? Плохому можно учить так же эффективно, как и хорошему.

Если мне попадается задача, я просто не могу от нее отмахнуться. Когда мне говорили: «Ну ладно, хватит, тут слишком много работы», я выходил из себя, потому что, потратив столько времени, я уже просто обязан был одолеть эту проклятую штуковину. И я искал неисправность, искал и, наконец, отыскивал. Задачи и головоломки, вот что было для меня движущей силой.

Во мне часто видят обманщика, а ведь обычно я честен. На свой манер, разумеется — на такой, что обычно мне никто не верит!

Я часто сталкивался с проблемой демонстрации людям чего-то, во что они не верили, — однажды, например, мы заспорили о том, истекает ли из человека моча всего лишь под действием силы тяжести, и мне пришлось показать, что это не так, что мочиться можно, и стоя на голове. В другой раз кто-то заявил, что человек, который принимает аспирин и выпивает «Кока-Колу», тут же падает замертво. И я принял подряд шесть таблеток аспирина и выпил три бутылки «Кока-Колы». И каждый раз идиоты, верившие в этот бред, обступали меня, желая не упустить момента, когда я грохнусь в обморок.

met-pic-empty-9310814

Один семестр в университете я занимался биологией. Первый доклад по этой дисциплине я начал с того, что нарисовал на доске очертания кошки и стал перечислять ее мышцы. И однокашники тут же меня прервали: — Все это мы знаем! — О, — сказал я, — вы знаете? Ну, тогда неудивительно, что я так быстро нагнал вас, четыре года изучавших биологию.

Они потратили кучу времени на запоминание подобных вещей, между тем как их можно было найти и просмотреть за пятнадцать минут.