liberov-9165645

Роман Либеров, фотография — Павел Волков

— Рома, а как вы вообще выбирали героев для своих фильмов, по каким критериям?

— «Выбор» здесь не совсем подходящее слово. Это не я выбираю, а они — когда и в ком отразиться. Одно дело, что хочешь ты, а другое — какие возможности в определенный момент у тебя появляются. Потому что каждый из нас, будь он журналист, писатель, актер или дизайнер, хочет много всякого. Вопрос только в том, когда выпадет возможность.

— Не порождают ли желания возможности?

— Желание — чувство эгоистическое, оно находится внутри нас, это очень слабый импульс. Скорее я обескуражен, очарован, сбит, поражен каким-то явлением. И когда начинаю его разбирать, таким образом выясняю свои отношения с мирозданием. Приведу цитату из Андрея Платонова: «Все искусство заключено в том, чтобы выйти за пределы собственной головы, наполненной жалким, жидким, усталым веществом». Можно ли сказать, что у меня возникло желание сочинить что-то про Юрия Олешу? Нет, совсем другое. А термины «желание», «самовыражение» — предельно графоманские, я их не понимаю. Если у тебя из мотивов только эти два, то ты можешь всю жизнь сидеть и пить вино. Такое количество людей так «самовыразилось», что у тебя вся жизнь может уйти на то, чтобы понять или принять то, как они это сделали.

— Хорошо, тогда расскажите про ваши мотивы.

— Лучше начнем с вас: например, если вы берете интервью, вами движет желание пообщаться или некоторая симпатия к человеку. Но продолжается это недолго, нужна неделя или две, чтобы все случилось: вы встретились, записали, сняли, обработали, напечатали. А представьте, когда что-то должно греть вас два-три года. И не просто греть, а служить основным мотивом, заставляющим вас просыпаться утром, работать, преодолевать трудности, не отчаиваться. Ведь весь этот путь сплошь состоит из отчаяния и преодоления. Привлекательного там — только выяснение отношений с мирозданием через опыт другого человека.

— А жить без этого отчаяния и преодоления смогли бы?

— Что значит «смог бы»? А зачем ты тогда? Каждый тратит свою жизнь и приходит к гармонии или дисгармонии, только ответив на этот вопрос. И на него предложено много ответов. В привычном поле: семья, дети, прочее, в менее привычном — спасение человечества, прочее. В какой-то момент стало очевидно — это произошло резко и сразу — тогда вдруг и я ответил себе на этот вопрос.

— И жизнь приобрела направление?

— Да, стало очевидно, к чему прикладывать усилия. Потому что в большинстве своем люди разбрасываются: что-то туда, что-то сюда — и появляется ощущение дисгармонии, жизнь не вполне их удовлетворяет. Режиссер Анатолий Васильев как-то предложил артистам существовать немного другим способом — воспринимать события не напрямую, когда они происходят, а условно, через какую-то точку. И сейчас основная точка, через которую происходит искривление моего пространства, — Осип Мандельштам. Ты сам — это, конечно, очень важно. Но в каком случае ты становишься себе интересен, если не предельно самовлюблен? В сущности, мы о себе ничего не знаем, не знаем, как будем вести себя в условиях выживания любой ценой. Останутся ли в вас те качества, которыми вы сегодня гордитесь: порядочность, чувство собственного достоинства? И Довлатов, лучше всех умеющий сложное выразить просто, говорит: «Человек привык себя спрашивать: кто я? Там ученый, американец, шофер, еврей, иммигрант… А надо бы все время себя спрашивать: не говно ли я?»

— Не сильно ли это снижает планку требовательности к себе?

— Я говорю вот о чем: дай нам, мироздание, те условия, чтобы плохие качества, которые у кого-то скрыты более глубоко, у кого-то — ближе к поверхности, не проявлялись. Смотрите, что происходит сейчас: процент людей, владеющих русским языком, очень низок. И если прислушаться к разговорам вокруг, отчетливо понимаешь: то, как окружающие выражают свои эмоции от проживания, — это набор клише, который предельно ограничен и никак не расширяется. Человек, претендующий на оригинальность в остальном, в языке демонстрирует очень средний уровень. А все от отсутствия внутреннего поиска. Когда человек хочет выразить именно то, что он хочет выразить, он никогда не будет использовать созданные кем-то до него выражения. «Не, ну, чё, ну так нормально, ну, так, прикольно» — это же язык коротких сообщений любых мессенджеров, в которых принято просто выражать разные эмоциональные состояния и оценки. И сейчас это уже система вкусов, объединяющая людей, которая есть в крови этих людей, в их дыхании. И в этом смысле нужно постоянно предпринимать усилие над собой, чтобы не использовать клише, когда спрашивают твое мнение о самых разных вещах, особенно по поводу произведения искусства.

— У Стругацких в «Граде обреченном» было, что все человечество, воя и скуля, строит храм культуры: кто-то стену выстроит, кто-то один кирпич положит, а кто-то только ведро с раствором поднесет. А у вас относительно себя есть такие ощущения?

— Я не могу представить себя каменщиком, строящим храм культуры. До меня было столько строителей — и я, маленький и взволнованный, стою теперь перед тем, что было сделано, и понимаю: может быть, единственная цель моей жизни — это прочесть Мандельштама и рассказать о нем. Я знаю, как в идеале должно выглядеть это кино. И знаю, что пока, в силу разных причин, одна из которых — предсказуемо — денежная, я не сочинил фильм таким, каким его вижу. Единственная оценка, которая имеет значение, — моя собственная, потому что строже никто не судит. Наши сочинения — маргинальные, их мало кто видел, но, если находится тот, кому фильмы по душе, — это доказательство моей жизни. И хорошо, если у зрителя будет ощущение встречи с героями фильмов, а не с Ромой Либеровым.

— Не скромничайте.

— К скромности это не имеет никакого отношения, потому что здесь нескромно все: нескромно сочинять, нескромно говорить об этом. Где в этих работах режиссер? Не знаю. Сколько режиссеров сочинит, скажем, о Бродском — столько и будет разных историй. Личность слишком многогранная, и главный вопрос — о какой из граней говорить, что выбрать в качестве импульса всего его существования, как удержаться на той линии, которая переводит литературный мир в кинематографический без его неизбежного уменьшения? Ведь кино сегодня очень сервильно, универсально, это в подавляющем большинстве случаев развлечение, визуальное или смысловое. Есть и новое психологическое переживание от просмотра фильмов: смотрят, чтобы потом обсудить с друзьями или в соцсети. Вот для чего, по-вашему, человек во время путешествия делает селфи или фотографирует еду? Не разместив снимки в инстаграме, он как бы ничего и не прожил, потому что это не увидели другие. Феномен зияющего одиночества человека, у которого есть все, чтобы не быть одиноким.

— А у вас как?

— Сейчас я в ситуации, когда любой человек, встречающийся на моем пути, мне нужен гораздо больше, чем я ему. Для меня важен процесс, он забирает часть жизни. Ты ворочаешь эти пласты два года и не знаешь, получится ли что-то в результате.

— Претензий к мирозданию не возникает?

— Возникают, но я себя осаждаю. Потому что ты никому не должен быть нужным, никто тебе ничем не обязан, мир тебе ничем не обязан. Лиля Брик говорила: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи». Стихи были замечательные, Владимир Владимирович страдал, и все помнят, чем это завершилось.

— Каждый переживает свой маленький ад на планете Земля.

— Хорошо говорить ретроспективно и о другом. А вы согласны умереть в завшивленном бараке, после месячного перемещения из Бутырской тюрьмы в столыпинском вагоне, запуганная, униженная и похудевшая до состояния дистрофии? Зато стихи будут дивные и вообще вам гарантировано место в вечности?

— А разве здесь есть выбор? Тебя просто ставят перед фактом. Но вернемся к вам: почему эти люди оказались для вас настолько важны, что вы готовы ради каждого из них пожертвовать двумя годами жизни?

— Это же личностные мотивы, вы же не всегда можете себе объяснить, почему для вас важен тот или иной человек. Да и незачем. Мандельштам умер за право написать то, что он написал, — это что, не важно? Для меня сегодня очевидно, что человек не тот, кто он есть, а тот, к какому себе он стремится и кем в идеале он хотел бы быть. Ведь даже если вы ведете достаточно гармоничное существование, вы не избавлены от мыслей: почему я поступил именно так, мог ли я поступить лучше, могло мое поведение быть мягче или жестче? Даже человек самовлюбленный, но думающий обозначает векторы, куда может измениться.

— И ваш вектор — это люди, про которых вы снимаете кино?

— Это моя страховка от отсутствия памяти, от поглощенности собой. Это не водружение идеалов, но когда ты имеешь дело с героем в лице Иосифа Бродского, то ты просто соотносишь (ни в коем случае не сравниваешь) с той системой координат, которая есть Иосиф Бродский. Понятно, что ты маленький, но ты видишь, куда можно расти. Потом ты имеешь дело с совсем другой системой координат, которая есть Сергей Довлатов. Ты сам выбираешь те системы, с которыми хочешь иметь дело. И это страхует тебя от незадавания себе вопроса: «Не говно ли я?» Потому что долг человека, занимающегося чем-либо, — не быть невосприимчивым к правде, не быть непорядочным. Не быть «никаким».

logo_mig-2511402