Недавно мне предложили написать сборник рождественских рассказов. Ну как недавно — осенью еще. Однако дальше первых строк дело не сдвинулось ни в октябре, ни в ноябре. Не ворочается и теперь, в декабрьской посредине. Хоть и стартует новогодняя сказка бодро, многообещающе:

Зима. На заиндевевшем стекле айпада отчетливо и
красиво было выскоблено слово «хуй».

Время, меж тем, поджимает. Сдавливает, натирает мозоли. Время уподобилось тугим сапогам с развысоким каблуком, купленным давеча на остатки и пропитого, и пронюханного гонорара. Дедлайн близок, посему книжицу приходится опубликовывать как есть, as is, длиною в один-единственный куцый абзац, твит коротко стриженый.

Оно, может быть, и к лучшему. Минимализм моей рождественской повести вполне согласуется с минусовой температурой русской зимы. Обмороженный айпадовый экран с элегантно выцарапанной на нем руганью — уже весомый плюс, горячечная избыточность на фоне сплошь негативных градусов, ниженулёвых цельсиев. Так окна жилых домов и бока околевших бомжей за каким-то хером покрываются на морозе сложносочиненными узорами, хитровыдуманными горельефами, барочными десюдепортами.

Из роскошно смерзшихся трупов безродных типов давно пора бы обустраивать зимние экспозиции и новогодние бьеннале, оформлять горгульями этими задние дворы аристократичных рублевских palazzo. Что до неимущих простолюдинов, то они могут и впредь довольствоваться ледяной лепниной снеговиков — покойников искусственно воссозданных, синтетических, фейковых. Ландшафтный дизайнер Николай Полисский еще с начала нулевых барыжит  этими дешевыми подделками и даже наладил массовое производство студеных псевдомертвецов.

Иных развлечений в зимнее время года на Руси не наличествует. Либо ты играешься с чьим-то хладным трупом, либо сам превращаешься в него. Зимняя Россия — пространство смерти, зона абсолютного дискомфорта. Ужас, тьма, стужа. Кусок арматуры, примерзший к татуированной лапе. Тяжелый полуботинок, бьющий в челюсть.

Словно зубы из старого рта, с черного полночного неба выпадает снег. Высыпается крошевом резцов, встревает колкими лезвиями в багровые и заскорузлые хари проходимцев, отчего те воспаляются и грубеют еще больше, еще свыше. А затем и вовсе сгорают начисто, испепеленные красным шанкром пустопорожнего ледяного солнца, что хладнокровной издевки ради восходит порой над снежной пустыней, белесым кладбищем мертвецких русских земель.

Если жара порождает раж благостный и ленный, то озноб генерирует озлобленность. Негативный градус колотит тушу каждым ниженулёвым цельсием. Хук вьюги бьет слева и справа, в спину и в живот, сшибает с ног. Отправляет в нокаут, наконец — барахтаться на лоснящейся глянцем гололедице, паковаться заживо в сугроб, в братские гробницы торосов, согнанных экскаваторами к обочинам автотрасс.

Если повезет, успеешь наскрести на заиндевевшем сенсорном экране окоченевшего iPad прощальное матерное проклятие. «Хуй», положим. А ну как и целое «БЛЯДЬ!» — на то ведь и нужны они, рождественские повести, чтобы наивный читатель хоть на минуту уверовал в исполнение самых несусветных чудес.