Сидишь блаженно на азиатском берегу, в меру грязный пляжик, собаки ходят, индусы тащат скутер, коровы вдалеке маячат, океанская волна падает стремительным домкратом — лепота; сидя на Ганеше, читаешь 14-й том мемуаров Пришвина, осененный вселенской благодатью. И вдруг — тень. И из тени мужской голос, небрежный такой, с ленцой: «Э, Россия?». Ну черт его знает, думаешь, а вдруг у него случилось что, ну вот еще левую биографию сейчас сочинять, да и книжечка-то кирилличная, не под себя же прятать. «Да, а что?». И начинается.

«Света, сюда падай, мы к вам поближе, за вещами друг друга посмотрим» (пляжик тянется еще километра на два, индусов, таких же туристов, на нем от силы человек пятьдесят). «Павлик! А ну иди сюда, Павлик!». Десятипудовая Света падает, насупленный Павлик идет, вспоминается Жириновский, обещавший намочить русские сапоги в Индийском океане — кажется, что это уже произошло. Купаться теперь нужно по очереди, в перерывах выслушивать жалобы на плохую кормежку в отеле, а говорили, дешево, и тараканы вооот такие!, а массаж вялый, а вот в Турции, где маечку брали, а почем, а вы не травились, а то мы да, о, как мы травились!..

Русский турист, конечно же, не этническая категория, а социокультурный феномен. Вот он в плюшевом спортивном костюме и сланцах пожирает бутерброды, коротая двадцать минут до вылета; а вот радостно фотографируется с грузчиками у самолета после двух предупреждений стюардессы о том, что аэропорт военный и съемка запрещена под угрозой ареста; в очереди на регистрацию он, хрустя, обматывает чемодан скочем, чтобы сэкономить три евро на упаковке. Он не может заполнить иммиграционную карту и спрашивает вас, что значит «date of birth», в дьюти-фри пытается купить три литра рома на посадочный талон десятилетнего сына, прибытие в гостиницу отмечает громогласным исполнением «Подмосковных вечеров» в четыре утра в закрытом бассейне. О, этот русский турист, он везде как дома, этот барин, истинный космополит, весь мир лежит у его салатовых вьетнамок.

Почему, к примеру, в Египте есть отели, номера в которых никогда-никогда не сдаются русским — это понятно. Ясна и причина, почему в большинстве туристических мест нас все-таки терпят: не самая богатая, прямо скажем, страна в международном масштабе бьет рекорды щедрости. Этот условный перегарный Серега в майке «Так выглядит самый лучший ПАПА» и его пергидролевая Настя занимают, согласно статистике UNWTO, седьмое место в мире по объемам трат за рубежом, опережая большинство зажиточных европейских наций. Понятно даже, почему пятидесятилетняя Варвара Сергеевна из Челябинска с официантами и продавцами ведет себя так, как графиня Потоцкая обращалась бы с недоразвитым конюхом — ей органически нужно оторваться на ком-то за все советские годы унижения и бытового хамства.

А вот интересно другое — почему «успешные менеджеры 25-35», глумящиеся в соцсетях над потребителями куриц в поездах междугороднего сообщения, за границей ведут себя ровно по тем же шаблонам, над которыми смеялись вчера? Шалит ли так их внутренний ребенок с комплексом неполноценности и стыда за родину? Или издеваемся мы уже автоматически над всем, над чем принято издеваться, не делая различий между соломинкой и бревном, собой и ближним, давайте просто смеяться, ведь жизнь — веселый карнавал? А может, все эти дичайшие именинные вечеринки, длинные каникулы каждые полгода и долгожданные запои в all inclusive — просто короткая стадия мании на фоне русской народной депрессии, и мы не верим, что у кого-то бывает иначе? Не выпендривайся, немчура, пляши, пляши, пока можешь, ведь завтра будет хуже, конечно, хуже, а как иначе может быть завтра? Не пляшут, проклятые, аж зло берет, нешто у них все иначе, нешто и не люди вовсе. «Нам, русским, за границей иностранцы ни к чему» — лучше Гребенщикова, как обычно, не скажешь.