Освободится ли когда-нибудь человечество в вопросах сексуальной жизни от базовых биологических потребностей, заставлявших нас эволюционировать?

Если верить литературе, наши желания совершенно беспричинны. Мы читаем «Федру» Расина или «Ромео и Джульетту» Шекспира и видим охваченных страстью людей, действия которых необъяснимы и противоречат здравому смыслу. Но наука никогда не довольствуется признанием неразрешимости загадок, даже в царстве страстей. В последние 40 лет ученые, занимающиеся поведением человека, обратились к проблемам сексуального желания. Больше всего их интересует вопрос: почему мы хотим тех, кого хотим?

Эволюционная психология дает один неопровержимый ответ на этот вопрос. Она утверждает, что, несмотря на всю свою сложность, человеческое желание является следствием простейшей борьбы за выживание.

Мы используем адаптивные техники, выработанные нашим видом за всю его историю, чтобы увеличить шансы собственных генов на сохранение.

За четыре десятилетия «стратегическая теория желания» стала господствующей парадигмой в психологии и одной из основных составляющих медийных дискуссий о сексуальном поведении. Но сейчас эта стратегическая парадигма столкнулась с препятствием: новое поколение теоретиков эволюции выдвинуло иную версию истории нашего вида и предложило новые прогнозы относительно того, как мы будем заниматься сексом в будущем.

Я никогда не носил бороды. Чтобы ее отрастить, понадобилась бы целая вечность, а причин попробовать у меня не было. Во времена моей молодости женщины терпеть не могли бород.  Растительность на лице казалась чем-то из 70-х — чем-то, что мог бы носить ваш папочка или, скажем, Берт Рейнольдс. Потом в один прекрасный  день появились хипстеры, и всего за несколько лет журналы заполнились бородатыми моделями, а у изготовителей бритв началась паника из-за снижения продаж.

Авторы статьи, вышедшей в августе 2013-го в газете New York Daily News, приходят к выводу, что «недавно возникшая любовь страны к бородам длится не больше двух лет и появилась она благодаря небольшой группе трендсеттеров». Но в статье никак не упоминается исследование о связи наличия бороды и сексуального желания, опубликованное ранее в том же году в журнале «Эволюция и поведение человека».

Авторы работы, Барнаби Диксон и Роберт Брукс из Университета Нового Южного Уэльса в Австралии, показывали группе женщин фотографии мужчин с различными типами растительности на лице и просили ранжировать их по привлекательности.

Борода, очевидно, является признаком возраста, зрелости, трудолюбия, агрессии, доминирования, амбиций — всех тех черт, которые от природы привлекают женщин.

Делая выводы, авторы исследования применили концепцию, ставшую стандартной парадигмой в эволюционной психологии. Эта концепция гласит, что наш фактический сексуальный выбор в целом соответствует биологическим императивам, которые за миллионы лет запрограммировали мужчин и женщин подходить к вопросам секса по-разному. Беременность для женщины — сложный и затратный процесс, а воспитание детей — и того сложнее, поэтому секс для них — дело очень серьезное. В общем и целом биология заставляет женщин избегать случайного секса и вообще соотносить секс с любовью. Кроме того, она подталкивает их искать хороших добытчиков и кормильцев, которые обычно старше и богаче.

С другой стороны, мужчины могут раздавать любовь направо и налево без всякого урона для себя; их поведение обусловлено необходимостью распространить собственные гены как можно шире. Если следовать этой теории, мужчина станет жить с женщиной, которая доказала свою верность и способность иметь детей, — чтобы иметь законных наследников. Вместе с тем он будет использовать любую возможность изменить ей, особенно с женщинами, обладающими ключевыми признаками фертильности — молодостью и физической красотой.

Те, кто знают об этой теории только по ее обсуждению в медиа, могут задаться вопросом, почему кто-то вообще может серьезно относиться к эволюционным исследованиям секса (ЭИС). Их очень легко окарикатурить, и многие их сторонники, кажется, сами вносят в это дело свой вклад.

Подобные истории только на руку критикам ЭИС: в результате многие люди начинают скептически относиться к такого рода исследованиям. А жаль, поскольку эта дисциплина породила весьма оригинальные взгляды на человеческое сексуальное поведение. Более пристальное изучение ее истории может дать представление об изяществе и сложности ее ключевой концепции.

Истоки эволюционной психологии можно проследить до самого Чарлза Дарвина, который в книге «Происхождение видов» (1859) говорит, что, вооружившись теорией естественного отбора, «психология найдет новые основания». Но случилось это только в 1970-е благодаря Роберту Триверсу, на тот момент выпускнику Гарварда, который опубликовал серию работ, определивших эволюционную психологию как науку. В одной из этих работ, «Родительский вклад и сексуальный отбор» (1972), предложены базовые элементы эволюционного объяснения сексуального поведения. Триверс изучал данные о различных видах животных и сделал вывод: «Относительный родительский вклад полов в молодняк — это ключевая переменная, контролирующая функционирование сексуального отбора. В случае если родительский вклад одного из полов существенно превышает вклад другого, представители последнего будут состязаться между собой за право доступа к представителям первого».

Работа Триверса только поверхностно рассматривала человеческое поведение, хотя и предлагала много идей и гипотез для дальнейших исследований. В книге «Эволюция человеческой сексуальности» (1979) антрополог Дональд Саймонс использовал базовые идеи Триверса для объяснения того, как люди осуществляют выбор сексуального партнера.

Саймонс был сильным теоретиком, но в области конкретных данных мог предложить немного. В 1981 году амбициозный молодой профессор Гарварда Дэвид Басс прочел книгу Саймонса и решил отыскать убедительные доказательства ее ключевым положениям. Он начал с опроса нескольких белых людей из среднего класса — но, в отличие от многих своих последователей, не удовлетворился этим. Он собрал группу сотрудников из разных стран и организовал «Международную программу, посвященную выбору партнера», в рамках которой спросил представителей 37 различных культур о том, чего они ищут в сексуальном партнере. Коллеги Басса рисковали жизнью, чтобы опросить зулусских женщин в отдаленных деревнях Южной Африки и чтобы втайне от правительственной цензуры вывезти тщательно зашифрованную информацию из коммунистического Китая. Результаты, впервые опубликованные в 1990 году, основывались на данных, полученных от 10 000 респондентов родом из 33 стран. Несмотря на все культурные различия, они выявили ряд поразительно устойчивых паттернов, которые в той или иной степени соответствовали предсказаниям Саймонса. Басс использовал эти данные в качестве фундамента своей «теории сексуальных стратегий».

Хотя данные опросов Басса и подтвердили базовые гипотезы Триверса и Саймонса, в итоговую теорию были внесены важные изменения. В частности, теория сексуальных стратегий обращает внимание на очевидный факт, который в целом не был проанализирован эволюционными психологами ранее: женщины порой тоже не против случайных связей.

Женщины, заводящие случайные связи, ориентируются в первую очередь на внешность, сигнализирующую о генетическом здоровье и о способности размножаться, тогда как те, кто ищет партнера для долгосрочных отношений, делают ставку на статус, зрелость и доступ к ресурсам. Случайные интрижки женщин не идут во вред адаптивности. Это отличный способ получить доступ к здоровым и сильным генам, к тому же отличающимся от генетического набора других детей женщины: это увеличивает общую устойчивость семьи к болезням. Но женщине приходится быть хитрой, чтобы по-прежнему оставаться вместе со своим спутником жизни.

Критики эволюционной психологии давно обвиняют эту науку в том, что ее теории не обладают предсказательной силой, а только «рассказывают истории», которые просто описывают наблюдаемое поведение и спекулируют на том, как оно могло пригодиться древним людям в качестве адаптивного преимущества. Но это обвинение применительно к теории сексуальных стратегий несправедливо, поскольку теория в руках таких ученых, как Басс, обладает предсказательной силой: например, согласно этой концепции, женщины с большей вероятностью будут искать гипермаскулинных партнеров во время овуляции, чем в любой другой момент. Эти гипотезы могут быть доказаны или опровергнуты с помощью данных, собранных в любой произвольной культурной среде. Действительно, сторонники теории сексуальных стратегий часто указывают на то, что их основные критики, «социальные конструкционисты», которые настаивают на том, что наше сексуальное поведение полностью зависит от нашей культуры, и сами «рассказывают истории».

Тем не менее факт остается фактом: даже самые надежные кросс-культурные данные не могут доказать, что тот или иной феномен — это результат врожденных установок в нашем сознании. И амбициозные кросс-культурные исследования, вроде того, которое осуществил Басс и его коллеги, чрезвычайно редки. На самом деле слишком значительная часть литературы по ЭИС основана на опросах студентов, которые вряд ли являются самой надежной выборкой респондентов для понимания универсальных характеристик человечества. Они принадлежат не только к одной культуре, но и к узкой выборке внутри этой культуры: в основном они белые, образованные, придерживаются либеральных убеждений и не бедствуют. Кроме того, студенты колледжей существуют в необычном социальном контексте: они окружены большим количеством людей своего возраста, не имеющих пары, и все они имеют средства мгновенного общения и доступ в социальные сети, не находясь при этом под надзором родителей или других старших родственников. Как прокомментировали эту ситуацию в одной из недавних работ, «такие условия могли не существовать на протяжении большей части процесса человеческой эволюции».

Эволюционных психологов также критиковали за то, что они занимаются в основном гетеросексуальным желанием. Но, если честно, естественный отбор действует через воспроизводство, поэтому секс, дающий потомство, будет иметь ключевое значение для понимания механизмов эволюции.

ЭИС обычно рассматривали однополую любовь как побочный продукт эволюции наших гетеросексуальных брачных стратегий. С такой точки зрения, это следствие тех черт, которые изначально имели адаптивное значение, но в ряде случаев исказились или чрезмерно развились (как, например, способность выстраивать однополые союзы, чтобы упрочить социальное положение). Этот подход описывает гомосексуальность как своего рода «программный глюк», который эволюция не потрудилась исправлять, потому что он не настолько серьезен, чтобы остановить всю программу. Но не похоже, чтобы многие геи и лесбиянки удовлетворились таким объяснением, — и вполне можно извинить их желание узнать, не лежит ли проблема внутри системы как таковой.

Можно утверждать, что традиционные ЭИС трактуют вопрос сексуальной ориентации ровно наоборот. Когда мы исследуем полный спектр сексуальных практик, существующих в различных человеческих обществах, мы вынуждены заключить, что те строгие и предсказуемые паттерны желания, о которых говорит теория сексуальных стратегий, либо не существуют, либо малоадаптивны. Людям приходилось приспосабливаться к очень разным экологическим нишам, и наш замечательный успех как вида отчасти мог быть обусловлен как раз нашей сексуальной гибкостью, которая позволяет регулировать наше сексуальное поведение в зависимости от окружающей среды. Однополые и бисексуальные связи — это два очевидных продукта нашей врожденной изменчивости, но, как показывают этнографические данные, существует и множество других, которые не слишком вписываются в стандартную парадигму.

А Стивен Бекерман из Государственного университета Пенсильвании привлек внимание к феномену, называемому «разделенное отцовство»: женщина заводит связь более чем с одним мужчиной, чтобы забеременеть, и все ее партнеры вместе считаются отцами ребенка. Это обычная практика в долинах Южной Америки, а отдельные примеры такого поведения можно найти и в других уголках мира. Некоторые культуры, кажется, вообще не строят стабильных пар.  Например, в народе «на», или мосуо, (юго-западный Китай) моногамии не понимают. Кто угодно может иметь сколько угодно случайных связей, а о ревности там, похоже, и не знают.

Все это доказывает, что мы — странный, прекрасный и порой абсолютно непостижимый вид. Но теоретики сексуальных стратегий никогда и не претендовали на то, чтобы их модель могла объяснить все нюансы нашего сексуального поведения. Скорее они говорят о том, что могут предложить способ отличить значимые сигналы от фонового шума. Идея в том, что, несмотря на все наше разнообразие, существует ряд поведенческих форм (как, например, образование стабильных гетеросексуальных пар), которые, может быть, и не универсальны, но встречаются достаточно часто для того, чтобы считаться нормой. Впрочем, поскольку и историки, и антропологи продолжают пополнять каталог аномалий, нам нужно определить,  какого рода данные будут считаться опровергающими всю теорию. Насколько частотным должно быть поведение, чтобы стать в наших глазах нормой?

Сама по себе отсылка к нашей врожденной гибкости ничего не предсказывает. Полная теория изменчивости, обладающая предсказательной силой, должна была бы, например, говорить, какие условия провоцируют создание стабильной гетеросексуальной моногамии, а какие ведут к созданию альтернативных связей, таких как полиандрия или, как в античной Греции, широко распространенная бисексуальность. Пока такая теория не появится, гипотеза изменчивости не даст нам ничего, кроме очередных «просто историй». Но исследования сексуальной изменчивости все еще находятся на ранней стадии, и можно надеяться, что такая теория еще появится. Если это случится, мы сможем стравить ее с теорией сексуальных стратегий и посмотреть, какая из двух лучше объяснит все имеющиеся данные.

Но даже если эволюционные психологи предложат идеальную теорию, которая увяжет наше сексуальное поведение с вшитыми в подкорку принципами, многие сочтут, что это все равно изменит немногое. Мы будем по-прежнему просыпаться каждый день, чтобы бороться с таинственными потоками желания, и нам по-прежнему придется собирать жизнь из несдержанных страстей и нереализованных решений — жизнь, которая должна будет иметь для нас смысл. Отслеживание сексуальных предпочтений рода человеческого вплоть до эпохи плейстоцена никак не поможет вам выбрать между крутым парнем в кожаной косухе и милым банкиром, который станет заботливым отцом вашим крошкам. Но при всем этом мы остаемся животными, а эволюция — это самый мощный инструмент для понимания животного мира, который есть в нашем распоряжении.

В целом в наших интересах выяснить, что же сделает нас счастливыми с точки зрения секса. Люди, живущие в XXI веке, по крайней мере в развитых демократических странах Запада, существуют в среде, которая допускает практически полную сексуальную свободу.  Благодаря технологиям мы можем общаться друг с другом с беспрецедентной легкостью. На сайте знакомств мы за час можем найти больше потенциальных партнеров, чем наши предки в эпоху плейстоцена встречали за всю свою жизнь. Мы признаем, что потребность в сексе у нас врожденная, но не обращаем внимания на тот факт, что за это приходится платить. Так, современные потребители имеют неограниченную свободу в том, что касается еды. Но если они употребят эту свободу во вред,  они растолстеют и в перспективе могут умереть от сердечного приступа.

Хотя эволюционная психология считается довольно консервативной дисциплиной,   поставляющей оправдания существующему status quo, ее последние выводы могут оказаться достаточно радикальными. Исследователи могут заявить, например, что принятые культурные нормы коверкают нашу натуру.

Исследование строится на антропологических данных, а также обращается к поведению наших ближайших родственников — приматов, шимпанзе и бонобо — и доказывает, что на самом деле эволюция предназначила людей для беспорядочных половых связей. Райан и Джета заявляют, что только с наступлением эры современного земледелия и растущей потребностью мужчин защитить свое наследство люди начали требовать полной верности от своих партнеров. Они связывают нашу современную сексуальную неудовлетворенность с несоответствием между нашим палеолитическим либидо и моногамной смирительной рубашкой, в которую мы сами себя загнали.

В «Сексе на рассвете» больше полемических выпадов, чем новых данных и доказательств, и рецензии в специальных журналах были по большей части отрицательными. Но книга заставила читателей снова задуматься о норме моногамии, принятой в нашей культуре. Мужчины-геи, как, например, американский сексуальный обозреватель Дэн Сэведж, всегда считали странной одержимость гетеросексуального общества идеей «единственного партнера», полагая, что люди любой ориентации сталкиваются с трудностями в этой области. И здесь эволюционной науке есть что сказать.

Философ XVIII столетия Дэвид Юм давно предупреждал, что нельзя вывести «должное» из «существующего». За два века до него Монтень назвал характер «великим и прекрасным произведением», а самостоятельную работу над его созданием — искусством, и наука не может избавить нас от этого нелегкого труда. Независимо от того, что говорят эволюционные психологи о нашей природе, все еще в нашей власти выбирать себе ту жизнь, которую мы хотим. Впрочем, когда дело касается секса, получается у нас не очень хорошо — вот почему столь многие из нас несчастны и растерянны. Но плюс в том, что сейчас мы находимся в самом центре масштабных социальных изменений, которые дают нам больше сексуальной свободы, чем когда-либо. И если эволюционная теория может помочь нам сориентироваться в этом головокружительном новом мире, мы должны внимательно к ней прислушаться. В конце концов, любая помощь нам очень нужна.