Мое любимое граффити, запомнившееся мне на всю жизнь, — «Съел шаверму — помог Хаттабу». Надпись черным маркером красовалась во многих подъездах, в лифтах моего детства, напоминая о ревущей где-то далеко второй чеченской, с которой приходили покалеченные и злые бывшие старшеклассники и гопники с микрорайона. Поколение моего старшего брата. Брат как-то сказал мне глубокомысленно (я запомнил эти его слова на всю жизнь): «Шаверму надо не есть, а пить, ибо в ней соус». Пожалуй, для меня это было важным жизненным открытием: некоторые вещи имеют совсем другое предназначение, чем то, которое закреплено за ними в стереотипах общества. Действительно, шаверма — нечто сродни алкоголю, ближе к пиву или даже к водке, чем к фастфуду из макдональдса.

Широко известно, что ее начали продавать на площади Восстания впервые в России, что это чисто петербуржское явление. До кризиса 98-го года, о котором теперь все забыли, она стоила 6 рублей. 2.70 стоила пол-литровая бутылка колы, что-то около рубля стоил черный «Петр». Съесть шаверму, выпить бутылку «Балтики» девятки, закурить это черным «Петром» — шик, невероятный для малолетнего подростка. И, конечно, шаверма — это венец мироздания, нечто запредельное, вкусное, жирное, питательное. Она окружена ореолом запретности, томности, тайны. Она самое вкусное, что есть на планете.

Мое ранее отрочество теперь выглядит как бесконечная битва макдональдса с шавермой. Изжога и тяжесть живота, это дикое ощущение жира во рту от обоих одинаковые. Макдональдс был продуктом маркетинга — аккуратным, стандартизированным, несущим позитив. Какова была стратегия продвижения шавермы? Откуда взялись все эти городские легенды про котов и  грязь между пальцев ног, которую добавляют в соус? Все это невыносимое обаяние: кофе в пластиковых стаканчиках, жирные пятна на оберточной бумаге, самый дурновкусный канал в маленьком телевизоре? Это все кажется родным, близким, еще одним элементом, окаймляющим жизнь.

Отчего-то точно их помню. Забываю цены на сигареты, припоминаю с трудом — на пиво и другие напитки; сколько стоили  мясо и хлеб, где-то колеблется в мозгу. Сколько в каком году стоила шаверма, я могу сказать точно.

При этом я не являюсь постоянным потребителем шавермы. Ну сколько раз в год я ее ем — ну 10, ну 15. Серьезно. Написал цифры — и подумал, что много, часто…  Но ведь понятно, что шаверма — это спонтанное настроение, это давно уже не еда. Это чистая метафизика, состояние души, в котором ты примиряешься с действительностью.

Это когда возвращаешься домой — не важно, откуда — и она горит в ночи: желтые лампы, жизнерадостная кассирша-простушка, повар — мрачный лезгин. За высокими грязными столиками распивают пиво асоциальные элементы. Рябит фиолетовым глитчем невесть откуда взявшаяся в поздний час ведьма София Ротару. По губам читаешь, что поет «Лаванду».

Мятая сотня, пара медных десяток, томное ожидание, знакомый с детства спертый и манящий запах,  узнаваемые жесты повара. Он зачерпывает ложкой овощи, стругает вниз мясо с вертела, сгребает на жаровне уже готовые куски, размещает эту массу на лаваше, поливает соусом, кладет под  горячий пресс…

Русская баба кассирша, мелированная, естественно, как в прошлом веке, еще блондинка, начинает неожиданно что-то орать ему на басурманском языке. Повар вальяжно отвечает.

За стеклом сквозь красные буквы наклейки видишь ночное копошение азербайджанских частников, на которых не ездил сто лет и не понимаешь, за счет чего они живут, кто еще сейчас, в середине второго десятилетия 21-го века, готов сесть в их металлические гробы.

Ты тут случайно, это просто остановка в пути, мотель Бейтсов, захолустный перевалочный пункт на железной дороге. «Дай мне с дороги вдоволь напиться чистой водицей, дай мне, дай», — мог бы начать петь на глитчевом телеке древнерусский Пресняков. «Измученный дорогой, я выбился из сил, и в доме лесника я ночлега попросил», — пел Горшок, когда шаверма стоила еще 6 рублей.

Но, переводя взгляд с повара на кассиршу, пропуская мимо ушей их межнациональную тарабарскую ссору, слышишь, как мурашки на коже напевают «Стрейнджерс ин зе найт» Синатры. Тебе протягивают шаверму. Ты ощущаешь магию.

Соус, естественно, сразу же начинает течь по бороде, каким-то природным маневром делаешь так, чтоб он не попал на кухню, где-то внутри себя пытаешься сравнить вкус с чем…

И ведь ел шаверму в самые странные моменты своей жизни: иногда — чтобы заесть стресс, накопившуюся усталость, выветрить из головы набежавшую депрессию или просто еще интенсивнее почувствовать свое счастье, здесь и сейчас. Сегодня.

И всю жизнь был странником, блуждал, ходил, убегал, догонял — на пути попадалась шаверма, волчьи взгляды из тусклых окон через красные буквы наклейки. Ты останавливался у нее — и сердце замирало. Соус тек по шее, обязательно попадал на рукав и на живот футболки. Потом бежать уже не было смысла: такая тяжесть в животе.

На остановках этих жизнь, естественно, остановилась, только инфляция напоминает о том времени, в котором ты сейчас, только бесконечно убегающие вперед цифры цен.  Надо продолжать путь — но ведьмино зелье белого соуса заставляет сесть на автобусной остановке, найти в ларьке черный «Петр», который не курил с детства, и крепко задуматься, а туда ли ты идешь.

Мы никогда не пересекаемся в шавермах; кажется, они созданы для нас одних, тут никогда не увидишь своего сверстника, такого же, как ты, бывшего хипстера, городского жителя за 25 с взглядом печальным, но все еще гордым. Мы странники, идем каждый своей дорогой и у каждого на пути своя шаверма. Но в сущности мы странники шавермы. Подбирая остатки соуса и овощей из пакета, даже айфон стесняешься достать и существуешь в мире без интернета, без новостной ленты, с черным «Петром» и детскими травмами.

— А у вас, может, и «Балтика» 9-ка продается? Ее что, вообще, еще  выпускают!?

Ничего на меня не производило столь сильного художественного впечатления, как песня Morphine – Night, которая совершенно неизвестным мне образом играла в ночной шаверме, куда я зашел. Возможно, тогда я что-то понял о жизни даже больше, чем со слов старшего брата о том, что шаверму надо не есть, а пить.

Я стоял остолбенелый, пока саксофон мужественно выводил какой-то самый отчаянный стон на свете, а голос Марка Сэндмэна спокойно и печально  пел про маленькую девочку в темном лесу.

Я увидел землю, которая плоская, как пицца в шавермах моего детства — сплюснутая булка с сосисками, на которые обильно наливали смесь кетчупа и майонеза. Ночь за окнами была жирна и отдавала в горле горелым маслом.

 Лезгин вытер тесак. Сэндмэн начал речитатив.

Я подумал, что сейчас все будет точно так же, как и всегда: во рту появится майонезная отрыжка, внизу живота — легкая тяжесть. Но я, конечно, все равно съем шаверму.

Я помню, что начал танцевать внутри себя какой-то грустный, психоделический танец.

— А соус продается? — спросил я. — Отдельно?

Всегда хотел это спросить. Но лезгин покачал головой. Я дал сто двадцать рублей и в очередной раз помог Хаттабу. Я жадно выпил шаверму.

Я странник — и больше ничего об этой вселенной я не хотел знать.