— Признаюсь честно, то, что под крышей издательского дома АСТ переиздаются книги Луи-Фердинанда Селина и Маруси Климовой, — приятная, но неожиданность. Это как фильм Дэвида Линча на студии Уолта Диснея. Как тебе это пришло в голову?

Это был очень естественный и органичный выбор. С детства я очень любил катастрофы, а учась в институте, никак не мог отыскать программного Селина. С тех пор мне стало казаться, что само наличие Селина на рынке — какой-то беспредел, а беспредел — в моем дискурсе. Что до монетизации, не думаю, что с этим возникнут проблемы.

— Рынок до сих пор завален «оранжевой продукцией» (имею в виду знаменитую серию книг АСТ «Альтернатива»), но тот же Селин — это совершенно другая территория. Даже самый бравый боец, подготовленный в сражениях с Берроузом, может зубы искрошить в порошок. То, что естественно для нас с тобой, немыслимо для массового читателя. Готов ли ты бороться за него?

Мне кажется, Селин сразится за самого себя лучше, чем это можем сделать мы. Какие-то оправдания кажутся мне бессмысленными. Хотя в «оранжевой» тоже были страшные вещи. «Мясная лавка в раю» или та дивная история про японку, съевшую выбитые зубы своего любовника. Да и Поппи Брайт. Последняя в свое время порядочно вытянула фиалочьи жилы.

— Я это для себя разделяю. Многие авторы «оранжевой серии» сознательно прибегают к шокирующим риторическим фигурам, чтобы в первую очередь смутить обывателя, по ошибке купившего книгу, ибо потребителя подобного чтива трудно шокировать столь очевидным приемом, особенно после третьей книги. Или тот же Пьер Гийота, читать которого мы имеем возможность благодаря стараниям Маруси Климовой: первые строки похожи на удар в нос, а дальше — сплошная поэзия. Селин же не так часто прибегает к подобным приемам: его письмо обволакивает, но, когда закрываешь, скажем, «Путешествие на край ночи», тебе больно. Физически. По-настоящему. И эту книгу помнишь. Она не стирается в памяти, как многие «оранжевые» буквы. И вот в этой точке давай на секунду забудем, что ты редактор, и поговорим как читатель с читателем: что должно произойти на страницах книги, чтобы тебя это задело, а язык повернулся назвать прочитанное «литературой»?

Это как с музыкой или живописью, это просто «да» или «нет»; мои «да» очень громко приветствовали «Улисса» (Джеймс Джойс) и «Похоть» (Эльфрида Елинек), настоящая буря столетия. После первого мне было трудно дышать, целая вереница астматических приступов. Еще — Юкио Мисима и Пауль Целан: они стабильно вызывают во мне трепет. Кажется, все эти книги написаны языком мертвых (думаю, это их объединяет), «надъязыком», это чтение на уровне трансформации ДНК. Я не уверен, что дело в сюжете или даже вокабуляре.

Также «Дон Кихот» и «Смерть Артура» (и многие другие отзвуки Средневековья, наполненные шумом и яростью). Майкл Каннингем. Но не «Часы» — они не вызвали у меня сильных эмоций, хотя я очень люблю Вулф. «Дом на краю света» — книга, которую мне бы не хотелось перечитывать. Это слишком моя история. Она нарушает мои этические границы. Я люблю Гюисманса, Майринка и «Каждый день — падающее дерево» Витткоп.

156-2189811

Наверное, я люблю Кокто, Кортасара и пьесы Сенеки. Мое последнее удачное переживание — это «Благоволительницы» Литтелла и вновь актуальная Сэй-Сенагон.

— На чем ты как редактор делаешь акцент: на переиздании книг, которые недостаточно известны в России, или все же на новых именах?

В России тяжело с новыми именами. Большая их часть — с конъюнктурой вместо крови. Думаю, это связано с наличием интернета. В нашем с тобой детстве маргиналы узнавали, что они маргиналы, при тесном контакте с реальностью: это мог быть удар зеленой лопаткой промеж глаз в битве за песок в песочнице, отказ от одноклассницы, медленное осознание. Теперь аутсайдерство диагностируется прямо после рождения. Онлайн-тест на инаковость. Но, конечно, я верю в новые имена. Переиздание — всегда публичные извинения перед тем, кто чаще всего уже мертв.

— Стоит ли рассчитывать молодому и неизвестному автору на публикацию? Или все же необходимо иметь локальную популярность, как у того же Игоря Антоновского [колумниста «Метрополя», книгу которого издают «Времена». — Ред.]?

С Игорем странная история.

232-5008511

Наверное, как впервые увидеть собственную кровь. Я думаю, чтобы издать никому не известного — я должен о нем узнать. И если о нем узнаю я, видимо он известен и кому-то еще.

— Тем не менее история знает множество примеров, когда великие книги браковались крупными издательствами, но спустя годы заняли достойное место среди классики. Не испытываешь ли ты дискомфорт, раздавая пощечины отказов?

Уже, кажется, нет, я ничего не испытываю. Слушаю мотивационные песни: рак кошки, последний шанс, господин издатель, мольба, десять казней на мою карму, все остальные истории социальной незащищенности, перечни, таблицы и графики своей востребованности, мыльные литературные премии и связанные с ними регалии — это общее место. В любом случае я стараюсь доходчиво объяснить, что мой отказ не является клеймом и небо не упадет.

— Не могу не спросить по поводу самого формата. То, что книга не умрет, очевидно, но ее успешно вытесняют электронные копии как более компактные заменители — в обычной читалке можно запаковать весь архив Библиотеки имени Ленина. Мне кажется, через 10 лет домашние библиотеки будут отличительной чертой сетевой аристократии. Какие у тебя мысли по этому поводу?

Я за артефактное мышление. А оно подразумевает евгенику. Думаю, ты догадываешься о моей радости: все сиюминутное, опциональное, подверженное разрушающему воздействию времени начнет воплощать себя максимально энергоемким способом, остальное — выберет другие пути. Это будет хорошее время, когда книга вновь поставит перед собой вопрос «как?». Пока же она чаще всего отвечает на «что?», «зачем?», «кому?» и «почем?».

— Но все же давай поговорим о книге как об объекте. Безусловно, быть напечатанным — это как взобраться на вершину Эльбруса, но так ли сегодня необходима писателю книга? Еще 100 лет назад у автора действительно не было возможности достучаться до своего читателя, но сегодня ситуация изменилась радикально: два клика — и твой текст в сети в руках у тысяч людей из разных точек мира.

Смотря какой автор и какой текст. «Сатанинские стихи» Рушди не изданы на бумаге, хотя их и так прочли все желающие. Я думаю, что в данном случае разница очевидна.

330-4548698

Для них это дресс-код, вход в большой и прекрасный мир верифицировано творческих личностей, выставок Марата Гельмана и восторгов филологических дев. Такие чаще всего не имеют какого-либо понимания, что именно они хотят издать.

Я уверен, что есть авторы, которые должны строить свою историю через книжный рынок, — те, чьи тексты невозможны в диджитал-формате. Книги Эльфриды Елинек были бы прекрасным блогом, но все же раздробленность изгнала бы из них очевидный шарм.

— Есть ли издатели, за деятельностью которых ты следишь с интересом? Некогда издательство «Ультра.Культура», особенно во времена Ильи Кормильцева, отличалось несгибаемой позицией редактора — и это был знак качества. Есть ли сегодня достойные уважения примеры?

Мне интересна «Колонна» и Волчек, а так же Corpus Варвары Горностаевой. Важными я считаю книги Commonplace — именно важными, но я не знаю и не могу угадать их политику в выборе ассортимента, для этого нужно время.

— Чем сам собираешься порадовать читателей в ближайшее время? Насколько я знаю, помимо «Моей истории русской литературы», планируется издание еще нескольких книг Маруси Климовой.

Да, мы уже подписали договор на «Мою теорию литературы» и трилогию романов. Из лично важного — возвращение Алины Витухновской и книга, которую мы с ней собираем в настоящий момент. Ведем переговоры с «Галлимаром» об остальных книгах Селина и двух романах Жана Жене — «Богоматерь цветов» и «Кэрель», также я серьезно думаю о Гинзберге, Ингеборг Бахман и Дёблине.

Полную версию интервью — о цензуре издателей, книге про «Ленту» и главных ошибках писателей-дебютантов — читайте в 10 номере печатного «Метрополя», который легко найти здесь.

mig-8681330