Разгребал культурологический скарб Алексея Балабанова и впервые с начала нулевых прокрутил антикварный саундтрек «Брата 2». Полковнику никто не написал, полковника никто не подождал, а Земфира все еще ищет тебя. Смысловые галлюцинации были вечно молоды, вечно пьяны, а “Погляд” украинского one hit wonder “Ла-Манш” я пропустил. Видел на ютубе их лайв, он непростителен. “Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите”, любил браниться в подобных случаях Витя Сухоруков.

Ряд критиков так и не смог простить Алексею Балабанову специфичных меломанских обсессий. Режиссер, говорят, здорово попортил сказку о новорусском витязе Даниле Багрове, вменив ему увлеченность рокапопсововыми и псевдоальтернативными напевами.

Даня — выходец из низов. А раз так, то он стилистически предрасположен сидеть на кортах, клевать семки, слушать на угнанном айфоне чистосердечные признания синих от наколок шансонье и частушечную попсу в два прихлопа, два притопа. Что забыли на саундтреке АукцЫон, Агата Кристи, Крематорий?

Ладно, у поп-рока есть хилые, но оправдания. Вон, в чичеринском “ту-лу-ла” прослеживаются посконные мотивы, деревенское “дири-дири-деррида”. Куда труднее понять восторги Багрова от “Наутилуса Помпилиуса” в первой части богатырской саги. Это кумиры умствующих нефоров эпохи перестройки. Они из 80-х, не из 90-х. Заведомо не то, на что должен западать Данила.

Существует гипотеза, что герою “Брата” не нужен был именно “Нау”. О группе он узнал случайно: забрел на площадку, где шли съемки их клипушника, ну и решил потом выяснить, из-за чего повздорил с охранником. Но тогда мы должны предать сомнению и другие звуки, якобы плотно увязанные с личностью Дани.

Возьмем реплику “Не брат ты мне, гнида черножопая”. Националисты и русофилы пропагандируют ненависть к чехам в качестве мировоззрения, заложенного в россиянском супермене на генетическом уровне. Багрова же к этой мысли подводит опять-таки рандомное обстоятельство: сел в трамвай, выгнал оттуда кавказцев, поскольку те отказывались платить за проезд, поехал дальше. На вопрос о том, что главным образом движет Багровым, есть элементарный ответ — транспорт, в особенности фуры.

Данила находится в перманентном транзитном состоянии. Вопреки ожиданиям, он не несет в себе никакой русской идеи. Он носится в ее поисках. И, опасаясь быть унесенным совсем, цепляется за те редкие истины, какие наличествуют в пустыне руинированного СССР. Поэтому Даня изрекает формулу “Сила в правде. У кого правда, тот и сильней”.

Изолируя ложный пафос, правда означает любую, самую идиотическую инструкцию по эксплуатации собственной жизни. Слушай компакт “Наутилусов”, бей борзых дагов, катайся на автостопом на грузовиках. Да делай что угодно, или сгинешь в бессмысленном мороке, как это получилось у первой версии постсоветского человека, снятой Балабановым в 1991 году.

В “Счастливых днях” Витя Сухоруков играет лоботомированного клошара без имени, без памяти, без прошлого, без друзей, зато с музыкальной шкатулкой. Весь фильм напролет он ищет вписку и не находит таковой. На основе данного персонажа был выведен человек-нуль Багров, кочевой Иван-дурак при CD-плеере.

Зрители полагают, будто Данила наделен острым чувством социальной справедливости. Смеяться, право, не грешно. Мне странно слышать само слово “социум” в отношении новороссийских людей, которые бессильны докопаться до личных истин — что уж говорить о созидании коллективного устава, отделяющего праведные поступки от неправедных. Справедливость кругом и нигде, для всякого багрова она свойская. Разве мы функционируем в раках единого законодательства? Нет, идем ему наперекор при каждой оказии. С развалом Союза, развалилось прежнее общество, свежего так и не собралось. Эрэфовцы не народ, а сброд.

Кабы не брежневские многоэтажные норы из бетона, россияне бы давно вышли в грязно поле с китайскими тюками китайского же барахла и, горланя “Полковнику никто не пишет”, зажили бы лада-калинными таборами. По Балабанову, русские конечно пытаются себя идентифицировать, но дальше примитивной географии дело не продвинулось. Мы знаем, что не в Европе и не в Азии. Где? Что за место такое мутантское, чудовищное, вашу ж мать?

Русский морок пугает нас, и нам в общем-то только и остается, что экспортировать лютый ужас за границу. Преимущественно на Запад — там контингент просвещенный, либеральный, охочий до экзотических фантазий. Данила скалится, жестикулирует в том духе, что “всей вашей Америке кирдык” а француз ему радостно кивает, попыхивая джойнтом. Сплошная психотерапия для русского угрюмца. Не чета бессердечным восточным варварам.

Небритые чумазые злыдни могут и гадостей обидных наговорить. Кавказский команданте Аслан Гугаев родом из балабановской “Войны” разразился следующей тирадой: “Вы глупые и слабые, и правят вами дураки. Украину отдали. Казахстан. Полстраны отдали просто так. Скоро Дальний Восток китаец заберёт. Вот вы со мной воюете, а у меня в Москве гостиница, три ресторана, четыре бригады. Питер, Москва, Самара — я русских дою, как коз! А они ещё мне из бюджета деньги дают!”

Алексей Балабанов не создавал удалого богатыря Багрова, отнюдь. Лубочный правдоруб и костолом вымышлен пролами, представляет полномочную собственность народной культуры. Показательно, что в Москве режиссера однажды побили менты, возмутившись, что кто-то выдает себя за автора “Брата”.

Натуральный балабановский Данила — тоже герой, но без приставки супер-, не голливудской гипертрофированной породы. Он зеркало, в нем (да и в большинстве персонажей Балабанова) отражается с порнографической прямотой лик и дух новорусского человека. Обнуленного крушением совка. Комбинирующего из его осколков правду — кривую, картавую, куцую, какую-никакую. Покуда ее не скомпонует, не покончит со своей треклятой неприкаянностью. Так и будет кочевать на грузовиках, ни в чем и нигде не укорененный.

Алексей Октябринович был миссионер. В монологи Багрова он инсталлировал проповедь: русская идея будет найдена и ею наполнится эрэфовская пустыня. Трагедия режиссера в том, что население удовлетворилось положением Дани, намалевало про него икон, а само осталось сбродом, зареклось страстаться в народ. Слушает компакт “Наутилусов”, бьет борзых дагов, катается на автостопом на фурах. После съемок “Войны”, превращенной публикой в лубок вслед за “Братьями”, Балабанов разуверился в будущности Эрэфии. Не то чтобы ее возненавидел, но определенно предрек державе медленное и мучительное угасание.

Если в “Грузе 200” кинематографист живописал СССР, снедаемый бубонной чумой, то его предсмертная лента “Я тоже хочу” знаменует исчезновение совкового племени, которое четверть века шастало по заброшенным полям, шныряло мимо ржавчины промзон, шебаршилось друг у друга за стенами, за насыпями бетонного крошева. Мы много шлялись и никуда не пришли. Сила в правде, мы слабы и ни в чем не уверены.

Балабанов рекомендует новорусскому населению отправиться в последний кочевнический круиз — в мертвую радиоактивную зону меж Питером и Угличем, посреди которой расположилась колокольня, отправляющая людей прямиком к счастью. Некоторых. Лузеры, в числе коих оказался режиссер, замерзают во льдах неподалеку, выкрикивая “Я тоже хочу!”.

Счастья, то есть. Сильнейшей праведности. Законченная фильмография Балабанова прелесть что такое. Она представляется многосерийным полотном о скитаниях бесприютного человека по немилосердной евразийской пустоши. Укорененность, вероятно, такая же утопия, как православный телепорт, забирающий к благодати. Реальность диктует, что русская идея — сваливать. Не в том тривиальном заграничном смысле. Берите китайский тюк с китайским барахлом, живите лада-калинным табором. Витя Сухоруков в “Счастливых днях” сваливает с флэта на флэт. Даня Багров сваливает на фуре из Москвы в Нагасаки, из Нью-Йорка на Марс. Бандит, лабух, алкоголик, старик и шлюха утрамбовываются в тойоту, хлещут беленькую из горла и валят навстречу заснеженной радиоактивной колокольне — к счастью ли, к смерти, это неважно. Сваливают, главное. Сваливают все.