Мой друг Мэтью позвонил мне из Швейцарии, куда его увезла жена, подальше от шумных улиц Сан-Франциско и сладкого аромата ганджубаса. Он рассказал, что пошел учиться: математические термины, холодные, как жабы, сыпались мне в ухо из трубки в течение десяти минут. Так теперь, оказывается, изучают экономику. Какое облегчение находиться в возрасте, когда все, что тебе было нужно, уже изучено (кроме женской психологии, но тут надо утешиться и забыть). Однако разговор сегодня не об этом.

Волосы сыплются, как с собаки во время линьки, — продолжил Мэтью, — этак к концу года облысею окончательно. Голос у него был неестественно бодрый, но за ним определенно просматривалось что-то большее, как за наглым брехливым школьником вечно маячит старшеклассник с пудовыми кулаками. Что я мог сказать ему? Исправить здесь ничего не выйдет, Мэтт, но можно достойно встретить удар судьбы. Машинка для стрижки волос и буддистское смирение – все, что тебе остается.

Он задумчиво сказал – а у нас есть пара преподов с зачесами… Такие, знаешь, инвестиции волос с одной стороны головы на другую. Я сказал ему – если ты это сделаешь, я обещаю, что застрелю тебя задаром, как только ты снова окажешься в Штатах.

Мэтт устоит, я верю в него, но сколькие уже пали?

The Rolling Stones, например. Допустим, я согласен смотреть на Кита Ричардса просто потому, что это будущий экспонат Британского Музея, яркий пример антропологической аномалии. Будучи младше Владимира Высоцкого всего на пять лет и при сопоставимом образе жизни он сегодня ходит своими ногами, играет на гитаре и всех нас продаст и купит, как Михаил Самуэлевич Паниковский. Но вот Чарли Уоттс со своим ртом, полным металлокерамики, вызывает у меня нехорошие позывы. Я гоню от себя навязчивые образы – как он демонтирует протезы и осуществляет куннилингус проваленным ртом, похожий на отставную портовую шлюху.

Чур меня, чур.

О том, что будешь вечно молодым навозным жуком, с неуправляемым одуванчиком волос и трогательной короткой верхней губой? А не этим пожилым мужчиной — болезненное самомнение и паскудные кожаные жилеты?

По-моему, определяться надо еще будучи в здравом уме: или не зарекайся, или не превращайся в ходячую карикатуру на себя самого. Не думаю, что прошу слишком многого.

Кто-то должен находиться рядом, кто-то надежный и острый, как бритва. Друг, партнер, или доктор Кеворкян. Кто-то, кто обрежет провод питания аппарата искусственной вентиляции моих легких, если я решу не торопиться с выходом из комы.

Кома, между прочим, бывает разной. Кома чувства собственного достоинства — если не самая опасная, то уж точно самая наглядная. Список впавших в нее бесконечен, и тем страшен, что персонажи там все больше публичные, которым впору от фотовспышек прикуривать. Порой я не верю своим глазам — вроде бы лицо знакомое, но словно надетое на другой каркас.

Спасибо рекламной индустрии за то, что она уничтожила стариков, людей преклонного возраста и даже средних лет. Их нет, выброшены на задворки общественного сознания — не одеваются, не покупают обуви и из белья носят только бандажи от грыжи. Зато непрерывно ходят по врачам, меняют изношенные суставы и пьют пищеварительные энзимы. В странах побогаче – таскаются по инвестиционным фондам, хлопоча о своей безбедной старости. Ах да, еще легионы старушек впаривают нам кисломолочные продукты. Никто не то что не ебется — всем известно, что в шестьдесят лет пенис оборачивается голубкой и улетает — никто даже о собственной привлекательности не заботится. Вот вам утюги и принимайтесь за свои фланелевые пижамы.

Даже Виктория Бекхэм, двадцать лет в весе байдарочного весла, уже эрзац Жанны Фриске — скоро сорокет. А что бывает в сорок лет, судя по журналам? Внуки, макраме и климакс.

Интересно, какое возмездие вселенная приготовила особо отличившимся рекламистам за то, скольким людям они отравили жизни? Годы, потраченные на сожаления по поводу своей внешности и отчаянные попытки ее исправить?

Тем не менее, когда-то нужно уметь и остановиться, особенно имея перед собой примеры вроде Людмилы Марковны, которая и спала-то, небось, надвинув шапку на глаза. Потому что глаза эти нормальным способом уже не закрывались. А кругом толпы лживых прохиндеев, поющих осанну «неувядающей красоте» или там «железной воле».

Воля, как раз, нужна для того, чтобы честно сказать себе – пришло время играть Короля Лира и исполнять «My Way». Что за доблесть в том, чтобы трястись от страха каждое утро, представляя себе, какие новости покажут в зеркале? Тяжело и некрасиво прыгать на артритных коленях, распевая «Street Fighting Man», когда тебя скоро сможет поколотить больничная сиделка, если ты откажешься есть овсянку.

Я все еще помню альбом ремиксов под названием «Я техно отдал все сполна». Это все та же Любовь Орлова в фильме «Скворец и Лира», в возрасте семидесяти лет изображающая молодую советскую разведчицу, и еще тысяча примеров подобного рода. Но в Кобзоне хотя бы есть что-то инфернальное, не от мира сего, сатанинский вздох, заставляющий поёжиться. А вот Валерий Леонтьев, судя по состоянию его бифштексного лица, просто кричит по ночам от ужаса.

Зеркало убедительно сообщает мне, что на курьезный случай Бенджамина Баттона рассчитывать не стоит. Учиться договариваться с этим мужчиной в зеркале придется самому. Ей-богу, лучше пусть это будут переговоры на равных, а не панические попытки отбить нападение, размахивая ботоксным шприцем.

Итак, где там моя машинка для стрижки волос?