1-01-01-3212052

Вы идете по улице, весна, стоит прекрасная погода, вокруг, неожиданно, Вена, и вообще все как в плохом романе, но вдруг, выйдя из-за поворота, вы натыкаетесь на кровавую оргию прямо посреди площади. Голые мужчины и женщины обмазываются кровью в экстатическом припадке, совокупляются, валяются, бьются в истерике и делают «ангела» прямо в густой красной массе. Нет, это не праздник Курбан-байрам, это венские акционисты, а на дворе 1960-е.

2-013-9369925

А венский акционизм — это конкретные имена: Гюнтер Брус, Отто Мюль, Рудольф Шварцкоглер, Петер Вайбел и Герман Нитш. Все они дети войны. Те, кто, если говорить словами Гессе, оказался между двумя эпохами, кто ничем не защищен и навсегда потерял непорочность, те, чья судьба — ощущать всю сомнительность человеческой жизни с особенной силой, как личную муку, как ад. Они быстро переходят от живописи действия, action painting, как техники —к живописи действия в прямом смысле, где отношения субъекта и объекта зациклены на самом художнике, его теле.

Дадаисты, известные своими хэппенингами, возникли в самый разгар мировой войны, только первой и вдалеке от нее — в Цюрихе, тогда как венские акционисты увидели войну в совсем нежном возрасте и лицом к лицу. Но и те, и те остро чувствовали бессмысленность творчества как производства вещей. И если деятельность первых — это скорее защитная реакция, спасительный цинизм, ребячество, полное интеллектуализма, явление игровое, безбашенно веселое, симультанное, то венский акционизм — это последствия серьезной травмы, попытка освобождения через катарсис, освобождения от насилия (отца, государства, церкви) через насилие преимущественно над собой, насилия настоящего, но при этом как бы невсамделишного.

3-013-7100153

Так, в момент болезни, например, вдруг обнаруживается, что «мое тело — это я сам». Тело — понятие абстрактное, образ тела — это опыт, осуществляющий выборку из бесконечного ряда реально существующих характеристик: женское или мужское, детское или старческое, больное или здоровое, худое или полное и так далее. И помимо биологической составляющей, тело, включенное в социокультурное пространство, приобретает в дополнение к своим заданным природой свойствам такие, которые порождены этими самыми социокультурными воздействиями.

Естественно, что художники периодически обращаются к телу, у человека вообще достаточно сложные отношения с собственным телом, наше я и наше тело существуют будто параллельно, и даже назвать его «нашим» можно только условно. Наверное, каждому знакомо ощущение выхода из тела, когда наблюдаешь за собой как бы со стороны, или ощущение заключения, словно нас заперли в черепной коробке и мы смотрим на мир сквозь бойницы глазниц чужеродного нам организма, а уж если хорошо напиться — то тут тело вообще остается само по себе, в народе это называется «автопилот».

4-013-9545199

Но есть все-таки случаи, когда наше я и тело идентичны — вывихи времени или биографии, например тюрьма или война. Тело стреляет в тело. Тело насилует тело. Тело ест тело. У тела нет имени, кроме как «враг», и нет личности. В такие периоды и художники пристальнее приглядываются к телу, чему способствуют и упаднические настроения, — о каком производстве материального может идти речь во время войны, когда все кажется бессмысленным и тщетным и тело становится единственным верным инструментом.

Война — болезнь общественная, болезнь целых народов. Раковая опухоль. Мировая война — нескольких поколений. Когда идентичность телу ощущается не отдельно взятым человеком, а практически каждым мыслящим существом. Во время войны человечество превращается в двоичный код: мужчины — в стройно марширующие ряды подтянутых единиц, а женщины — в манящие нули, дыры, производящие все новые единицы, которыми пополняются поредевшие ряды. На этом их функции заканчиваются. Тело уничтожает тело, мясо пожирает мясо. Враг деперсонализирован, обезличен, отныне у него нет имени, он не человек, он вредитель — фашистская гнида или колорад, не важно. Жизнь и смерть не более чем расхождение в балансовой смете бухгалтерской учетной ведомости. Успехи и поражения исчисляются в телах. Поистине цифровое поколение — военное, а не современные стайки мальчиков и девочек с айфонами.

5-013-9849111

Христианство как религия и начинается с физической смерти Бога. Не говоря уже о язычестве. И поэтому совсем не удивительно, что венские акционисты напрямую к этому опыту обращаются. Акции Института прямого искусства (самоназвание с 1961 года) были просто напичканы элементами из древнегреческих оргий в честь Диониса, христианской символикой и в целом носили довольно ярко выраженный ритуальный характер. Кровь, вино, кресты, туши жертвенных животных, которых забивали прямо на месте, смешивались в безумный коктейль с экскрементами, мочой, спермой и телами самих художников. Парни умели веселиться.

Но все это не просто так. Акционисты срывают корку со старых болячек, и зрелище это пусть и неприятное, зато отрезвляющее. Не только власть, но и религия, мораль, эстетика и все то, что имеет свойство затвердевать и после начинает гноиться, становятся объектами их подрывной деятельности. А вопрос о закостенелости неразрывно связан с вопросами личного и публичного, с вопросами о нормальном, дозволенном и девиантном, табуированном. Короче, о том, что общество приемлет и поощряет, а что делать нельзя или нужно делать, закрывшись в чулане, не включая света. Вы вот никогда не чувствовали неловкости, неудобняка, собственной обнаженности в общественных местах, например в ресторане? Словно поглощение еды — занятие если не постыдное, то по крайней мере интимное, требующее уединения. Многие помотают головой и посмотрят на меня как на идиота, а меж тем в некоторых индейских племенах дела до сих пор обстоят именно так и есть прилюдно для них то же самое, что заниматься сексом. Но и мы, вроде бы все такие развитые и цивилизованные, наслаждаясь лагманом или уминая бургер в макдаке, на самом деле выстраиваем вокруг себя невидимые стены — зону комфорта, происходящее за которой иллюзорно, незначительно, как работающий без звука телевизор. Наш мозг опускает психологическое забрало, мы обрастаем хитиновым панцирем, и вот мы словно в аквариуме, утопленном в океане.

6-013-1101110

Почему мастурбировать под флагом — это неуважение к символам государства, а жарить шашлыки на вечном огне — кощунство? Отчего одни и те же действия, но подкрепленные верой и нет, вызывают диаметрально противоположные реакции? Где проходит грань, какой шаг становится роковым? Что такое норма в принципе?

Венский акционизм нагляден и серьезен до зубовного скрежета и забрасывает реципиента по существу детскими, но самыми важными вопросами, на которые мы все когда-то получили ответ «потомушто» и на том успокоились. А на деле разучились не только удивляться миру, но и проверять его на прочность, ставить в неудобное положение и требовать свободы. Выросли. Социализировались. Впитали принятые обществом нормы и даже уже не устраиваем вакханалии, чтобы хотя бы на время сбросить культурные маски. Хватит раскачивать лодку — нас тошнит!

7-012-7054861

Но то был редкий случай постановки. На самом деле он выпал из окна. Или выпрыгнул. И вполне возможно, именно из-за этого перформанса: люди-то ему поверили, а пацаны были вообще ребята и привыкли держать за базар. Остальные потусили вместе еще пару лет и разбрелись кто куда, но дело их живет и пахнет (не всегда приятно), а вопросы так и не получили ответов, возникли лишь новые. Но это не значит, что их не нужно задавать.